Оля Шаркая начала ей подвывать, а врач все подбирала ключ — ее руки тряслись, как при запущенной стадии болезни Паркинсона, и она не могла попасть в замочную скважину. Наверное, представила свою дочь на месте этих девочек.

Ругнувшись, я забрал у нее ключи, быстренько подобрал нужные и открыл девочек. Чуть не столкнувшись со второй врачихой, пожилой, полной и седовласой, я выскочил в комнату охранников. Тут было два продавленных и прожженных сигаретами дивана, стол, на полу валялись пустые бутылки из-под водки и пива, на столе — хлебные крошки, початый лимонад, пара конфет и недоеденная банка кильки. Довершал картину телевизор на тумбе с потемневшим лаком и видик. На нем лежали две видеокассеты.

Я двинулся ко второй распахнутой двери, из-за которой тянуло сортиром, немытыми телами и концентрированным отчаяньем. В просторной комнате царил полумрак, и деталей было не разглядеть. За приоткрытой дверью мелькали белые халаты, смутные силуэты, слышались всхлипы и женские голоса.

Ощущение было, словно я продираюсь сквозь пленку — время будто замедлилось.

— Алиса! — крикнул я, но никто не ответил. — Алиса, ты там?

Я наконец переступил порог. Предбанник тут был крошечным, и отдельные камеры отсутствовали, пленницы содержались в одном большом загоне и спали на бетонном полу. Наблюдалось лишь три матраса и одно одеяло.

Постепенно глаза привыкли к темноте. Четыре девочки повисли на врачихе, обняли ее, не давая двигаться. Вторая женщина-врач склонилась над девочкой, лежащей на полу. Алиса, шестая, сидела, подтянув колени к животу и уткнувшись лицом в колени, и ни на что не реагировала. На ней были те же черные шорты и майка, что в последнюю нашу встречу.

Я сглотнул ком в горле, в носу защипало. Кем надо быть, чтобы допустить это? Будь ты женщина или мужчина, юноша или пенсионер, учитель или снайпер, если ты человек, то равнодушным остаться невозможно.

— Лиса! — заорал я.

Девочка дернулась, будто от удара. Медленно подняла голову и замерла, неверяще глядя на меня. Шевельнула губами, вскочила, рванула навстречу. Сомкнула руки за моей спиной — как стальные обручи стиснулись — будто я мог истаять и снова ее оставить.

— Пашка, — прошелестела она на ухо и замерла.

— Все, уже все, — проговорил я, высвободил руку, скользнул по Алисиным слипшимся и повисшим сосульками волосам.

— Давай отсюда уйдем, — прошептала она, но объятий не разжала.

Я не спешил, позволяя ей осознать, прийти в себя. Наконец сказал:

— Алиса, я не могу сдвинуться с места…

Тиски ее рук разжались, и я вдохнул полной грудью. Девочка вцепилась в мое предплечье, и только сейчас я заметил кровоподтек на ее скуле, разбитую губу и синие запястья. Скрипнул зубами, наполняясь яростью. На выходе чуть отступил, пропуская в помещение отца.