– Мог испугаться, скажем, любовник в постели.

– Нет, все тихо. На некоторое время включился свет, потом горел ночник около часа. Недавно погас совсем. Спать, похоже, легли.

А в квартире Оксанки Галкиной никто спать и не думал. Когда женщина тихо взвизгнула и села на кровати, таращась на ввалившегося в окно человека, Кушнарев зашептал, весь переполненный волнением:

– Тихо, дура! Я это! Борька!

– Борька, дурак! – зажала рот женщина. – Ты чего? Откуда? Чего окна мне ломаешь?

– Соскучился, – жарко дохнул ей в лицо Кушнарев, подбегая к кровати на четвереньках и обнимая плечи Оксаны.

 – Вырваться не мог никак… весь как камень зачерствел… все хотел тебя!"

"– Кобель ты, Борька. – Оксана попыталась вырваться из рук молодого любовника, но Борька тянул ее к себе, хватал влажными губами за щеку, за ушко, что так заводило женщину всегда.

– Кобель, ага! – хрипел Борька от возбуждения и радости, что его баба была в постели одна, без любовника. И он продолжал валить Оксанку на кровать. – Еще какой! Хочешь узнать какой… хочешь, я тебе сейчас такой секс устрою. Ты мамочку будешь звать!

– Какой ты… – чуть было не сдалась женщина, но все же вырвалась из Борькиных рук и спустила ноги с кровати.

 – Иди в ванную. Грязный весь, псиной пропах… Водки хочешь?

Мысль о водке и горячей воде немного охладила сексуальный пыл Бориса. Шлепнув по попке Оксану, соскочившую с кровати, он поднялся на ноги и двинулся следом, снимая по дороге рубашку. На кухне женщина включила ночник, достала из холодильника початую бутылку водки, тарелочку с колбасной и сырной нарезкой. Все вместе это снова всколыхнуло чувство ревности у Кушнарева, но на этот раз в иной плоскости.

Глядя на Оксану в тонкой маечке и такой же ткани шортиках, в которых она спала, на ее пухлые белые ножки, колышущуюся под маечкой грудь с выделявшимися под тканью сосками, он снова ощутил накатывающее возбуждение. Теперь уже от иной картины. Он представил другого мужчину, ласкающего это нежное тело, он представил Оксану, выгибавшуюся и стонущую под другим, ее жадные губы, купающиеся в чужих губах.

Дожевывая закуску, он прошел в ванную, сбросил грязную одежду на стиральную машинку и залез под струи горячей воды.

Возбуждение не отпускало, а только нарастало. В комнате его ждала долгожданная утеха, сладкая плоть. Он торопливо выдавил в руки гель и, шепча ругательства, стал намыливаться. Оксану это страшно возбуждало, когда во время секса он матерился, когда он называл ее сучкой и шлюхой. И сейчас он шептал эти слова для себя, распаляясь и дурея от страсти.

Оксана ждала его, лежа поверх одеяла все в той же спальной пижамке. Она потягивалась и выгибалась как кошка.