– Где Лиля? Уже убежала? Вчера первая смылась с похорон, сегодня решила со мной лишний раз не встречаться? Она думает, что я ей вчерашнюю выходку предъявлю? Прикинь, как было дело. Стоим мы на кладбище: лица серьезные, скорбные. Лиля бросила горсть земли в могилу, сделала вид, что заплакала, и ушла в сопровождении любовника. Ко мне подходит представитель похоронного агентства и говорит: «Лилия Львовна только аванс за похороны внесла. Вторую половину вы оплатите?» Я вначале опешил от такой наглости, потом повеселел и говорю: «Что будет, если я откажусь платить? Вы покойника назад выкопаете и в морг отвезете?» Он дара речи лишился, но я успокоил беднягу и заплатил остаток. Андрей Николаевич, у меня есть вопрос философского характера. Как ты считаешь, когда жилось лучше в последние десятилетия? Не сытнее, не богаче, а именно лучше, интереснее?

– Времена застоя – это тягучее время, – припомнил молодость Лаптев. – Оно похоже на каплю смолы, стекающую по коре хвойного дерева. Течет капля, никуда не спешит. Путь ее определен законами физики и бытия: сверху вниз, и только вниз. Перестройка по своему внутреннему содержанию напоминает приготовление к грандиозной пьянке. Все знают, что что-то должно произойти, но что именно – даже организаторы банкета не догадываются. Начало 1990-х годов – это всероссийский запой, ежедневное пьянство, когда события вокруг тебя каждый час изменяют мир до неузнаваемости. Потом наступил дефолт 1998 года. Я во время него ничего не потерял, так как терять мне было нечего, а вот настроение в обществе изменилось, наступило мучительное похмелье. Так когда же лучше жилось? При Брежневе – скучно, при Андропове – скучно и строго, при Горбачеве забрезжил лучик надежды на перемены к лучшему, но он сменился бесконечной болтовней и развалом государства. При раннем Ельцине было весело, вся страна пребывала под хмельком. Наверное, это и был лучший период за последние десятилетия. Народ нищал, олигархи богатели, зато было интересно: свобода мысли и действия – абсолютная! Что хочешь, то и твори.

– Все верно, – согласился Черданцев. – Веселее жилось при Ельцине, но при нем исчезли десятилетиями устоявшиеся моральные устои общества. При советской власти предательство было тяжким грехом, а в девяностые годы любую мерзость можно было оправдать американской поговоркой: «Ничего личного – это просто бизнес». В девяностые годы я разучился доверять людям, стал с опаской относиться даже к тем, кто вырос со мной на одних и тех же уличных законах. Но это так, к слову! Я поговорил с Юлей о пистолете, и она разрешила рассказать правду. Сама Юля ни с тобой, ни с кем-то еще говорить не будет. Года три назад Карташов решил застрелиться.