— А может, кому-то, кому не успел сказать этого раньше…

— Или тому, кому хотел повторять бесконечно… чтобы тот человек не забыл… даже когда его не будет, — добавила я.

Тоска и предчувствие скорой трагедии, заложенные в бессмертную песню, заставляли что-то внутри неосознанно болеть, тревожно ворочаться в груди…

— Я никогда не говорил сыну, что люблю его, — неожиданно произнес Роберт Иванович. — Дочери — постоянно… а ему — нет.

Потрясенная этим признанием, я присела перед ним на колени.

— Еще не поздно, — заговорила горячо. — Вы еще можете ему сказать. Уверена, что ему необходимо услышать это так же, как и вам — проговорить вслух.

Я вглядывалась в это лицо — такое же непроницаемое сейчас, как и у его сына, пытаясь понять, что за ним скрывается. Желая помочь… найти ту дорогу, которую оба они старательно обходили.

Лицо Роберта Ивановича неожиданно нахмурилось и уже знакомым мне капризным тоном он спросил:

— Где мои запонки? Кто опять украл мои запонки?

Я сглотнула вставший в горле ком. Он снова потерялся в своем собственном мире, куда не было хода всем остальным. И оставалось лишь гадать — настанет ли еще когда-то момент, когда он вспомнит о том, чего так и не сказал Эмилю? И успеет ли… прежде, чем его голос и мысли будут потеряны навеки?..

Я встала с колен и, натянув на лицо улыбку, успокоила встревоженного старика:

— Мы сейчас найдем ваши запонки.

Он перевел на меня взгляд — вновь изменившийся — и, опустив глаза на мой живот, внезапно сказал:

— У меня скоро будет внук…

Я застыла, отчаянно пытаясь понять — откуда он мог знать это? Мой живот все еще оставался плоским, да и в то, что этот ребенок — от Эмиля, до конца не верил даже сам Эмиль.

— Что? — переспросила я, не скрывая удивления.

Но момент уже прошел. Его глаза вновь подернулись туманом, скрывая все, что происходило там, внутри, и, потерянно оглядевшись по сторонам, он вновь произнес:

— Где мои запонки?..

* * *Тем же вечером после ужина, приготовленного Васей, я вновь спустилась в гостиную — как только мне удалось уложить Роберта Ивановича спать. Рояль — старый верный друг, так и притягивал меня к себе, безмолвно приглашая коснуться его клавиш и раствориться в музыке, что одна способна была заглушить, пусть и лишь на время, все мои страхи и тревоги."

"Я устроилась за инструментом, начиная что-то негромко, почти безотчетно наигрывать. И только спустя время поняла, что эта мелодия мне незнакома, она просто шла… откуда-то из глубины меня самой. Она — как ответ на все тяжелые мысли, все бесконечные вопросы без ответов. Она — как утешение и надежда, которая еще теплилась где-то внутри, поддерживая усталую душу.

За прошедшие дни я почти бесконечно думала о том, что мне сказала Лиза.