Их берут якобы для работ по дому, а затем возвращают обратно на нары, беря новых.

Всем в кабинете стало не по себе. Жандармский офицер побагровел, прокурор нервно кашлянул. Даже губернатор смотрел на меня с нескрываемым ужасом. Обвинение в казнокрадстве было привычным делом. Но это… это было чудовищно. Это пахло скандалом, который мог похоронить карьеру каждого из присутствующих.

— Я понимаю, что расследование потребует времени, — заключил я, поднимаясь. — Но, к сожалению, собственные дела не позволяют мне надолго задерживаться в Тобольске. Я очень надеюсь, что этот прискорбный вопрос удастся решить, пока я еще нахожусь в городе.

Я вежливо, но твердо установил им временные рамки. И они это поняли.

— Будьте покойны, господин Тарановский! — заверил меня губернатор, провожая до дверей. — Виновные будут наказаны. В самые кратчайшие сроки!

Я покинул резиденцию губернатора с чувством холодного, мрачного удовлетворения. Маховик был запущен. Теперь оставалось лишь ждать, пока безжалостные шестерни имперской машины, смазанные страхом и подкрепленные авторитетом церкви, начнут перемалывать моих врагов.

— На окраину, к острогу, — бросил я ямщику.

Сани катились по заснеженным улицам, и я чувствовал, как спадает ледяная броня, которую носил на себе весь этот день. Я больше не был интриганом, стратегом, мстителем, а ехал к единственному человеку, ради которого все это и затевалось. Я ехал к сыну.

Маленький домик Прасковьи Ильиничны встретил меня теплом и тем же запахом свежеиспеченного хлеба, что и вчера. Она молча пропустила меня в избу, понимающе кивнув, и оставила нас одних.

Ванечка сидел на полу, на пестром домотканом коврике. Он больше не возился с ложкой — теперь у него была настоящая игрушка, деревянная лошадка на колесиках, которую я привез из Москвы. Он был так увлечен, что не сразу меня заметил.

Я тихо опустился на пол рядом с ним. Не на колени, как в первый раз, а просто сел рядом, скрестив ноги. Он поднял на меня свои серьезные глаза.

Я не говорил ни слова. Просто был рядом. Протянул руку и осторожно коснулся его мягких волос. Он не отстранился. Посмотрел на мою руку, потом снова на меня. Я взял с пола деревянный кубик и положил перед ним. Мальчик посмотрел на кубик, потом на меня, а затем своей маленькой, пухлой ручкой поставил его на спину лошадке.

И в этот момент вся моя ярость, жажда мести, все мои грандиозные планы по завоеванию мира показались чем-то мелким, суетным и бесконечно далеким. Было только это. Тепло натопленной избы, запах хлеба и маленький, сосредоточенно сопящий человек, который строил свой собственный, понятный лишь ему мир. И ради этого простого хрупкого мира я был готов на многое.

Я провел с ним так несколько часов, до самого вечера. Мы просто были вместе.