Не кажется ли вам, что это слишком много для опыта с негарантированным исходом? А не является ли весь этот прожект с машинами лишь ширмой, чтобы получить в руки огромный, богатейший кусок земли? А получив его, господин Тарановский не станет возиться с оборудованием, а просто-напросто примется сдавать участки тем самым старателям, которых он сегодня порицал. И будет, не ударив палец о палец, получать барыши, обманув и нас, и казну.

Это был самый сильный удар. Обвинение в мошенничестве.

— Господин министр полагает, что мы хотим стать простыми рантье, — ответил я, и в моем голосе прозвучала сталь. — Но, господа, семь миллионов рублей! Мои компаньоны — известнейшие в России купцы. Дом Верещагиных, откупщик Кокорев. Неужели вы думаете, что эти люди, чье слово — кремень, рискнут таким капиталом и своей репутацией ради мелкой спекуляции землей? Сам размер капитала есть лучшее доказательство серьезности наших намерений. Мы идем в Сибирь не за легким рублем, а за миллионными прибылями, которые может дать лишь промышленная, а не хищническая добыча. Ваши превосходительства, Россия стоит на пороге новой эры. Дайте нам шанс доказать, что русский капитал и русская инженерная мысль способны творить чудеса, не уступающие другим. И казна получит от нашего предприятия налогами в десять раз больше, чем от всех нынешних приисков, вместе взятых.

В зале воцарилась абсолютная, звенящая тишина.

Все аргументы были высказаны, все карты — выложены на стол. Теперь оставалось только ждать вердикта. Я чувствовал, как по спине стекает капля холодного пота, но старался дышать ровно, сохраняя на лице маску невозмутимого спокойствия.

Я видел, как голоса членов комитета разделились.

Министр внутренних дел Валуев сидел с каменным, недовольным лицом, его губы были плотно сжаты. Генералы из Горного департамента обменивались тихими, ядовитыми репликами, их взгляды не сулили мне ничего хорошего. Они были против. Категорически.

Министр финансов Рейтерн, напротив, с живым интересом изучал мои финансовые выкладки. Он был прагматиком, и цифры, обещавшие казне миллионные доходы, убеждали его лучше любых слов. Он был скорее за.

Остальные: Бутков, Замятнин — хранили непроницаемое выражение лиц, ожидая, куда подует ветер.

И тогда все взгляды как по команде устремились в центр стола, на одного человека. На великого князя Константина Николаевича.

Он сидел, откинувшись на спинку высокого кресла, и молчал. Его лицо было усталым и непроницаемым. Он медленно переводил взгляд с моих чертежей на хмурое лицо Валуева, затем на бумаги Рейтерна, затем снова на меня. В его руках была судьба моего проекта. Судьба моей сибирской империи. Его голос был решающим.

Прошла, казалось, целая вечность.