Успех дела зависел от внезапности, а внезапность — от маскировки. Мы залегли в зарослях по обе стороны ручья. С одной стороны — нанайцы, с другой — мышляевцы. Тайпины и китайцы должны были ждать исхода дела в тайге позади хунхузов и вырезать тех, кто сумеет сбежать от наших выстрелов. Крестьян же оставил на прииске.

Вновь и вновь я осматривал место нашей засады. На протяжении добрых трехсот сажен русло ручья было как на ладони.

Ждать пришлось долго. Мы залегли по обоим берегам, вжимаясь в холодную землю, сливаясь с корягами и зарослями дикой смородины. Время растянулось в вязкую, холодную бесконечность. Лишь на исходе второго дня, когда солнце уже окрасило небо всеми оттенками багряного цвета, с верхушки сосны, где размещался наш ближний дозор, донесся условный сигнал — резкий, злой крик сойки.

Мы замерли. Все взгляды впились в изгиб ручья, и вскоре из-за него показались темные силуэты плоскодонок. Из-за сильного течения десятки изможденных бурлаков по пояс в ледяной воде тянули лямку, вцепившись в толстые бечевы. Когда я представил себе, каково это — два дня подряд идти по колено в ледяной воде ручья, мне стало не по себе. Каждый их шаг по скользким валунам был мукой, а каждый общий хриплый выдох в вечерней тишине казался жалобным стоном до смерти измученного животного.

А наверху, на тюках с зерном, сидели их хозяева — хунхузы: в сухой одежде, сытые, скучающие. Их расслабленные позы и ленивые движения кричали о полной уверенности в своей безопасности.

Напряжение достигло предела. Рядом со мной Левицкий, устроившись за поваленным стволом, прильнул щекой к гладкому ложу штуцера, тихо выругавшись сквозь зубы на боль в раненом плече. Чуть левее каменным изваянием застыл Сафар; он, казалось, перестал дышать, превратившись в часть этого сырого берега, и лишь его глаза жили, обращенные на приближающегося врага. За моей спиной Софрон негромко щелкнул, взводя курок «Адамса» — этот сухой, хищный звук был обещанием смерти в ближнем бою. А Орокан, еще минуту назад бывший рядом, уже растворился в прибрежных зарослях, бесшумной тенью скользнув ниже по течению, чтобы отрезать пути к бегству. Все ждали одного — моего сигнала.

И когда последняя лодка вошла в сектор обстрела, я выкрикнул:

— Пли!

Воздух разорвал рваный, оглушительный треск десятков штуцеров. Один из охранников на головной лодке просто исчез, сметенный свинцом. Второго развернуло, и он мешком рухнул на кули, выронив ружье. На лодках воцарился хаос. Уцелевшие хунхузы заметались, как ослепшие крысы, пытаясь поджечь свои фитили, но второй наш залп поставил жирную точку в этом коротком побоище.

Когда мы вытащили лодки на берег, радости не было предела. Раненых добили без сожаления — таков был закон этой войны.