Когда Шуйский вместе с Лаврентием вышли, я все же спросил:

— Ты общался с Петром?"

"Мужчина подошел к окну, взглянул наружу и не оборачиваясь произнес:

— Почему тебя это удивляет? Иногда мы все совершаем ошибки. Я не святой… И да — вполне мог посадить Попова без железных доказательств. Мы поговорили, я признал, что опирался лишь на косвенные улики. Петр же, в свою очередь, сказал, что если бы женщину не убил другой, то он сам бы обязательно пришиб ее при случае… Но это не оправдание мне, сын.

— Понимаю, — тихо сказал я. — И думаю, что тебе было не обязательно ехать к Петру.

— Я вполне мог просто признать ошибку в служебной записке, и на этом бы все разбирательство было кончено, — согласился отец. — Попов не имеет важной фамилии. Никто бы не наказал меня за то, что я сослал на каторгу простолюдина, у которого руки были по локоть в крови. Да и он сам не подавал жалоб, даже когда узнал о том, что душегуба его супруги нашли.

— Теперь он такой человек.

— Особенно меня задело это его заочное прощение. Выходит, что даже этот мужик, бывший каторжник, оказался благороднее меня! Я хотел приехать к нему и высказать ему все, что накипело у меня на душе.

Мне приходилось чистить столицу от таких, как он. Я был вынужден ночевать на работе, прерываться только на еду и тренировки, чтобы спасти город от бродяг и бандитов… Они набрасывались на меня из-за углов, пытались убить, грозили тем, кто был мне дорог…

— Это были лихие времена, — подала голос бабушка.

Она подошла к князю и взяла его за руку.

— Ты поступал так, как должен был. Никто не осуждает тебя.

Филипп бросил на меня короткий потемневший взгляд.

— Она дело говорит, — я подошел к нему и положил ладонь на плечо.

— И я не имел права. Прости, что наговорил тебе всякого…

— Ты был прав, Паша, — негромко ответил отец. — По-своему, конечно… Когда я начинал службу, то тоже был полон веры в людей и их права. И первый же добрый паренек, к которому я отнесся по-человечески, попытался меня зарезать. Тогда я его убил. Первый раз. Сам едва выбрался из того забытого Искупителем домишки. Чудом успел доехать до лекаря.

— А сколько таких добрых было потом… — с горечью пробормотала бабушка.

— Я долго верил в то, что могу кого-то спасти. Что должен быть правильным. А потом один из тех, кому я по-настоящему верил, пришел в наш дом.

В комнате стало теплее. Я оглянулся, но почти сразу же понял, что жар исходит от тела моего отца.

— Все хорошо, Филя, — княгиня прильнула к нему и коснулась лбом упрямого небритого подбородка. — Все это дела давно минувшие. Их не изменить. Не исправить. Надо жить дальше.

Отец повернулся ко мне и строго произнес:

— Однажды мы обязательно поговорим об этом!

— Хорошо, — согласился я.

— Этот Петр принял меня как старого друга, ни одним словом не упрекнул.