Кто там у тебя записан в качестве козла?

– Тань, – вздыхаю, давая понять, что сейчас мне не до стёба, – я полчаса назад узнала, что беременная. Поэтому прости. Не в настроении. Совсем.

На том конце провода повисает тишина. А я, закрыв глаза, прижимаюсь спиной к стене и пытаюсь глубоко дышать, чтобы побороть приступ тошноты.

– Так! – командует строгий голос Танюхи, – ты сейчас дома? – бубню в трубку “угу” и Татьяна продолжает раздавать свои ЦУ: – ложись на диван, ноги кверху задери и ничего не делай. Я скоро буду.

Я даже не успеваю ответить, как Танюха кладёт трубку. Время за ожиданием визита подруги просто пролетает. И я даже не удивляюсь, когда через час после телефонного разговора обнаруживаю у себя на пороге квартиры майора полиции.

– Ты с работы, что ли, сбежала? – оценивающим взглядом скольжу по форме.

Таня молча снимает своё пальто, вешает его в шкаф и с важным видом топает на кухню. Достаёт из пакетов: фрукты, выпечку, бутылку молока и белого полусладкого.

– Это тебе, – кивает на молоко, – а эта бутылочка для меня. Ты у нас теперь не пьёшь.

– Я и так не пью после травмы, – обидчиво хмыкаю.

– Давай. Рассказывай. Что делать будем с твоей жизнью?

И пока я пытаюсь сложить слова в предложения, Татьяна вовсю хозяйничает на моей кухне.

– Я вот главное не услышала, Натали. Ты рожать собираешься или пойдёшь на аборт? Кстати, какой там у тебя срок?

– Не знаю.

– Что именно не знаешь?

– Ничего не знаю. Я давно не слежу за циклом. Возможно, мне и аборт уже делать нельзя, – отвечаю равнодушно, а руки сами тянутся к животу и гладят его вверх-вниз, – и я не хочу аборт, если честно.

– Угу, значит, будем рожать с Островским?

– Нет. Ты что?! – возмущённо. – Мать-одиночка не так уж и плохо. По крайней мере, государство мне будет платить пособие.

***

Вова действительно съезжает к своей маме. Вечером, вернувшись с работы, он демонстративно расхаживает по квартире, собирая вещи. А я вижу, как он поглядывает на меня и ждёт, что вдруг передумаю и попрошу остаться.

Но я ничего у него не прошу. Мне дышать больно рядом с этим человеком, а на сердце всё ещё кровоточат раны.

– Лизок, – Вова подходит к детской спальне, но становится хмурым, обнаружив малышку спящей.

– Не буди её, – прошу я, демонстративно закрывая дверь перед его носом.

– Я хотел попрощаться. Когда теперь увидимся?

– Да хоть завтра! Не вижу проблемы. Было бы желание.

В коридоре Вова обувается, а затем достаёт из кармана куртки связку ключей и кладёт её на тумбу.

Поднимает на меня печальный взгляд. Вздыхает.

– Наташа, а если бы тогда я тебя не ударил? Ты бы сейчас вернулась ко мне? Мы друг другу изменили. Один-один. Считай, квиты.

– Значит, это всё-таки была измена, – ухмыляюсь я, а он стыдливо отводит взгляд.