Мельком увидела в дальнем конце зала герцога Марвика – высокого, светловолосого, невозможно красивого, с аристократической внешностью. При виде такого мужчины ей следовало бы вздохнуть, но на самом деле она осталась равнодушной.

Ее взгляд скользнул прочь от героя дня, на мгновенье остановился на медном отблеске волос ее брата. Тот стоял у дальней стены бального зала, погрузившись в разговор с группой мужчин, выглядевших гораздо серьезнее их окружения.

Интересно, что они обсуждают – может быть, ее? Неужели Артур пытается убедить очередную партию мужчин в пригодности Конченой Фелисити?

«Мы не можем себе позволить еще один скандал».

Они и предыдущего себе позволить не могли. И предпредыдущего тоже. Но семья не желала этого признавать. Поэтому они и находились здесь, на балу у герцога, притворяясь, что правда вовсе не является правдой. Притворяясь, что все возможно.

Отказываясь верить, что невзрачная, несовершенная, всеми отвергнутая Фелисити никогда не завоюет сердце, разум и, самое важное, руку герцога Марвика, каким бы сумасшедшим отшельником он не был.

Впрочем, когда-то она могла бы. Герцог-отшельник рухнул бы перед ней на колени, умоляя леди Фелисити заметить его. Ну, возможно, не совсем рухнул бы и умолял, но потанцевал бы с ней точно. И она бы его рассмешила. И может быть… они бы друг другу понравились.

Но все это относится к тем временам, когда ей бы и в голову не пришло наблюдать за обществом со стороны – когда она даже представить себе не могла, что у общества есть другая сторона. Тогда она находилась внутри, юная и веселая, завидная, титулованная невеста.

У нее было несколько дюжин друзей и сотни знакомых, предостаточно приглашений на домашние приемы и прогулки по Серпентайну. Ни один прием не считался стоящим, если его не посещала Фелисити со своими друзьями.

Она никогда не оставалась одна.

А потом… все изменилось.

Однажды мир перестал сверкать. Или, точнее, Фелисити перестала сверкать. Друзья отдалились и, что еще хуже, повернулись к ней спиной, даже не пытаясь скрыть своего презрения. Они получали удовольствие от того, что откровенно ее игнорировали. Словно раньше она не была одной из них. Словно они никогда не были друзьями.

«Пожалуй, и не были», – думала она. Как она этого не замечала? Почему не видела, что на самом деле они ее никогда не хотели?

И самый ужасный вопрос – почему они ее не хотели?

Что она такого сделала?

Да уж, глупая Фелисити.

Ответ больше не имел никакого значения – все это случилось так давно, что она сомневалась, помнит ли об этом хоть кто-то. Значение имело только то, что теперь на нее почти никто не обращает внимания, разве что посмотрят с жалостью или презрением.

В конце концов, невозможно любить старую деву меньше, чем ее любит создавший ее мир.