И боятся…

Порой мое ожидание становится невыносимым. И тогда я делаю всякие глупости. Например, еду в квартиру к Олесе. Вскрываю дверь отмычкой и, зайдя внутрь, сажусь прямо на пол, давая себе отдышаться. В груди печет. Я не решаюсь включать свет, хотя и знаю, что наблюдение за домом было снято еще в день похищения. Я просто сижу и жду, когда мои глаза привыкнут к темноте. Когда я смогу рассмотреть окружающую обстановку детальнее, чтобы… Я не знаю. Может быть, чтобы стать ближе к мальчику. Настроиться на него. Понять, как много я упустил, и решить, как это все исправить.

Квартира Авдаловых — небольшая двушка, купленная в ипотеку. Довольно тесный коридор, совмещенная с гостиной кухня перенесена в большую комнату, а на её месте оборудована детская. В торце коридора еще одна дверь. В спальню. Туда мне лучше не ходить… Это я понимаю сразу. Поэтому, сглотнув, прохожу прямиком в детскую. Подсвечиваю себе фонариком. Кровать в виде гоночного болида, разрисованный шкаф, а у противоположной стены — несколько полок и ящики с игрушками. Подхожу ближе. На полках стоят несколько альбомов. То, что я и хотел найти. Так почему не могу себя заставить взять их? Делаю шумный вдох и растираю лицо ладонями. Сгребаю альбомы, пячусь к кровати. Всего один шаг — здесь и развернуться-то негде. Опускаюсь медленно и осторожно на незастеленную постель. Почему-то мне кажется, что кровать просто не выдержит моего веса — мебель хоть и новая, но недорогая. Зажимаю ручку фонарика зубами. Открываю первую страницу и… задыхаюсь.

На первой фотографии — мой сын на руках у Гурама Авдалова. Ярость, раскаленная до состояния плазмы, с такой силой жжет меня изнутри, что мне хочется содрать с себя кожу, чтобы выпустить ее наружу. Мне хочется содрать с себя кожу… Но вместо этого я дергаю воротничок рубашки и снова опускаю взгляд вниз.

Когда я узнал, что сын Олеси — мой сын, первый вопрос, который я себе задал — почему именно я? И до этого момента у меня не было на него ответа, хотя теперь я отчетливо понимаю, что все это время он был на поверхности. Дело во внешнем сходстве. И ничего более. Просто мы с ее бесплодным покойником-мужем оказались парнями одной, не самой распространенной масти. С таким же успехом на моем месте мог оказаться вообще кто угодно.

Снова растираю лицо.

Я пытаюсь уложить в голове то, что меня развели, как последнего лоха, и… не могу. Потому что, без ложной скромности, я — первоклассный физиономист, лучший из ныне живущих аналитиков. Ну, может, разве что за исключением моего же отца, но тот уже практически полностью отошел от дел… Я — тот, кто может просчитать, как поступит любой даже специально обученный скрывать свои мысли человек еще до того, как он сам это осознает. А меня просто сделали. На моей же территории. Моим же оружием.