Научит, как смотреть на женщин и понимать, когда они смотрят на тебя.

Научит играть на Ронг’Жа и петь.

Научит…

Хаджар сжал кулаки и тяжело вздохнул.

Научит, как сражаться. Но объяснит, что меч можно обнажить лишь тогда, когда все другие способы остались позади и когда нет никакого другого выхода.

Он научит его пути чести.

Пусть не той, избитой, изувеченной, прогнившей, которую смог сохранить сам. А выдуманной, несуществующей в жестоком безымянном мире, но чести.

Хаджар остановился и посмотрел на небо.

Это было так просто…

Но стало понятно, лишь когда у него появился собственный ребенок… или пока не появился.

— Ты этому меня учил, отец? — спросил он у бледных облаков, затянувшись далекую высь. — Учил тому, чтобы я не стал таким, как ты.

Хаджар прикрыл глаза.

Он сможет посмотреть в глаза праотцам. Не потому, что разрушит Седьмое Небо. Не потому, что вернет судьбы людей им обратно в руки. А потому, что его сын не повторит его судьбы.

Он не станет вторым Хаджаром Дарханом.

Нет.

Его будут звать… будут звать…

Хаджар широко улыбнулся и похлопал по тому месту, где когда-то висел кожаный мешочек с двумя браслетами.

Его будут звать Неро Дархан. И он проживет хорошую, достойную жизнь.

И, если у Хаджара получится это сделать, получится так научить сына, то это будет величайшим его свершением. Куда более великим, что все, что он когда-либо сделал или когда-либо сделает.

Потому что только так он сможет сделать этот мир чуточку лучше, чем встретил сам.

С этими мыслями Хаджар прошел через деревню. На душе было спокойно и легко. Он ступал уверенно и четко.

Его душа больше не металась в поисках того смысла, с которым он бы смог прожить оставшиеся годы смертной жизни.

Он его нашел.

И смысл был одновременно прост, но и столь же сложен.

Но, самое важное, он был достоин того, чтобы двигаться дальше и…

Хаджар подошел к опушке.

Сердце пропустило удар.

Пели птицы. Кружила вьюга. Не происходило ничего необычного. Река мира была спокойна и мерна в своем бесконечном токе. Ни единой ряби, ни единого вихря на её зеркальной глади.

Снег не примятый. Ветки не сломаны.

Но что-то подсказывало Хаджару. Говорило ему — “беги, торопись, прошу”. Говорило голосом Аркемейи…

И Хаджар побежал. Он побежал так быстро, как не бегал в своей жизни.

И молния, которой он обернулся, была белее снега и ярче солнца. Она выстрелила в небо раскрывшим крылья драконом, который пронзил небо и исчез.

И никто, почти никто, кроме стоявшей на ближайшей горе белокурой девушки с зелеными глазами этого не увидел. Она же, прикрыв глаза, уронив одну единственную слезу, развернулась и исчезла взяв под руку лысого мужчину средних лет.

— Нет… нет… нет-нет-нет-нет-нет-нет, — повторял, как заведенный, Хаджар.

Сцены из чужого прошлого ввинчивались ему в память.