Какую же правду мог открыть Шатов – правду настолько опасную для Петра Верховенского, что тот решил его убить? Место, где спрятан типографский станок? Но это мелочь. Оттого, что его откопают, лишь сохранится статус-кво – в Скворешниках по-прежнему будут распространяться лживые прокламации. Существование опасной сети бесноватых бунтовщиков, угрожающей основам империи? Но это ложь; на самом деле есть только пестрая компания скучающих и легковерных мещан, и в любом случае Шатов не имел намерения выдать организацию Верховенского[148]. Зачем это ему? Все его мысли заняты чудом его новорожденного ребенка и счастьем возвращения жены. Вряд ли эта правда – нечто настолько низкое и грязное, как закопанный в землю печатный станок. Возможно, дело в том, что Шатову известна истина, способная разрушить власть Петра Верховенского? Ответ на этот вопрос, естественно, трудно выразить словами. Это истина Божественного откровения, чудо рождения ребенка и любовь воссоединившихся вопреки всему родителей этого ребенка, любовь, которая пребудет и после окончания этой земной жизни. Это истина, которая наставит на путь истинный «случайные семьи», так волновавшие Достоевского. Это истина о том, что мир страданий, боли, хаоса, бунта, одержимости бесами и смерти – не более чем иллюзия. Иногда ярко вспыхивает свет откровения, позволяющий прозреть, и перед нами предстает мимолетное видение иного мира в лице посланца из того – реального – мира. Но выбор за нами. Истина, заключенная в этом образе, станет доступна нам только в том случае, если мы готовы считать иллюзией и потому игнорировать данную в ощущениях реальность, окружающую и ослепляющую нас.

Такая интерпретация «Бесов», основанная на противопоставлении нарративных и визуальных методов осмысления мира, может позволить нам примирить два радикально различных критических подхода к прочтению Достоевского – диалогический (бахтинский) и образный (джексоновский), которые исследовала К. Эмерсон в работе «Слово и образ в мирах Достоевского» [Emerson 1995:245–266]. Как пишет Эмерсон, эти два метода имеют один общий ключевой тезис: критический анализ «должен раскрывать связи между формальными особенностями текста и этическим видением мира» [Emerson 1995: 265]. Анализируя таинственную личность Ставрогина, я прихожу к выводу, что смысл (как сказал рассказчик Достоевского, которого заставил замолчать цензор) находится «в средине» – между участниками диалога, между строчками текста, между вымыслом и реальностью, между образом и словом, между временем этого мира и трансцендентным пространством-временем, между автором и читателем, а также между вами и мной, читателями романа, – и проявляется через диалог и образы на всех этих уровнях.