— Глеб?

— Да, Мила, — голос уставший.

— Мне нужна помощь…

— Приехать никуда не могу. Занят, — резкий ответ сбивает с ног.

— Не нужно никуда приезжать. Просто… поговори со мной, пожалуйста.

— Ты сейчас серьезно?

— Да. Глеб, мне надо… сейчас выхожу на сцену… — бесконтрольные слезы, я не хотела их. Но пара капель уже упала вниз. А дыхание участилось. Чаша весов перевесила, и сейчас все эмоции под ногами, рассыпались, разлились, вырвались. Страх, отчаяние, злость, боль, разочарование. Как понять, что в этом безумии настоящее, что первостепенное? Чему можно верить, а чему нет?

— Мила, если ты позвонила просто поболтать, то мне некогда. Ясно?

— Прошу. Скажи что-нибудь ласковое, — так и хочется попросить его успокоить. А лучше, чтобы он приехал, обнял, поцеловал. Да, это было бы верным решением, — мне очень тяжело.

— Прости, перезвоню, вторая линия.

Он отключил меня. А может, и вовсе сбросил.

Я сажусь на пол. Он холодный, но это чувство только отрезвляет. Что мне теперь делать с тем, что рассыпалось? Как собрать все и снова нанизать на ниточку?

Слезы льются, но я их не чувствую. Даже соль на губах кажется безвкусной.

— Мила, ты чего? — голос, который принадлежал Соне. Она первый раз так участливо смотрит на меня, и если не знать, какие между нами отношения, то с уверенностью можно сказать, что Соня переживает. Но темная Мила уже никому не верит.

— Ничего. Все в порядке. Ты почему не на сцене?

— Наше с Никитой па де де через номер. Зашла выпить воды. — Сухо ответила Соня.

— Ну так пей и уходи! — закричала я не своим голосом.

— Да пошла ты, Апраксина-Навицкая!

За Соней закрылась дверь. А мне безумно захотелось кинуть в нее чем-нибудь. Злость разрушает. И внутри и снаружи. Она не конструктивна и опасна, но это выше меня.

Подхожу к рюкзаку и достаю пуанты. Через несколько выступлений мне предстоит выйти на сцену и быть улыбчивой, радостной. Невыносимая мысль, что выжигает изнутри как самый опасный яд, течет по венам, сжигает их, превращая кровь в этот самый яд.

Истерический смех казался мне чем-то отдаленным, будто кто-то еще есть в этой комнате. Он исходил из самых глубин обиженной души. Такой звонкий, но отчаянный. Так смеялась Мила.

— Этого не может быть, — беру в руки пуанты и понимаю, что мне отрезали атласные ленты. Запасную пару я сегодня не взяла. Эти новые.

Дешевое кино, в котором я играю. Ведь так поступила бы какая-нибудь героиня дешевой мелодрамы, чтобы устранить соперницу. Может, это правда кино? Или я сплю. Вот сейчас проснусь, увижу Глеба. Он снова лежит рядом и рассматривает меня сонную. Едва остывший кофе ждет меня на прикроватной тумбе. Самый желанный и самый вкусный. А потом была бы ласка, нежность, на которую не способен Глеб, но которой так жажду я.

Открываю глаза.