А Санаду театрально изумляется:

– А ты разве не знал?

– Санаду, – на скулах императора вспыхивают золотистые контуры чешуек. – Я серьёзно спрашиваю."

"– А я серьёзно думаю, что ты, если хочешь лучше узнать свою невестку, должен пообщаться с ней, а не выспрашивать у меня стереотипные представления о менталистах.

– Я не стереотипные представления спрашиваю, а практические знания, ты же со многими менталистами общаешься в процессе обучения!

– И что?

– Так расскажи, поделись впечатлениями, – предлагает император.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Но Санаду кладёт ладонь ему на плечо:

– Давай ты как-нибудь сам, а?

– Тебе жалко, что ли? – хмурится император.

– Я могу рассказать, – изображает вселенскую печаль Санаду. – Но, поверь, я совершенно, абсолютно не разбираюсь в женщинах. Не просто немного не разбираюсь, а совсем-совсем. Боюсь, мои советы сделают хуже.

– Самокритично, – признаёт Ланабет и притягивает к себе мисочку медовых орешков с солью.

– Но, в принципе, я не против поделиться знаниями, – Санаду небрежно пожимает плечом, – если моей проблемой в Нарнбурне займутся немедленно, со всем тщанием и рвением.

– Какой проблемой? – император переводит взгляд с него на Ланабет и обратно. – Что опять случилось?

Ланабет поднимает чашку:

– Пока – ничего.

– И если вы поторопитесь, – намекает Санаду, – то ничего и не случится.

– Да о чём вы? – в голосе императора прорезается раздражение.

Санаду делает нарочито глубокомысленный вид, чтобы подразнить его ещё немного, но Ланабет не даёт издеваться над своим супругом:

– За ним следят шпионы Мары.

– Опять Неспящие, – так страдальчески произносит император, словно это его преследуют.

***

Тихий шорох – и я открываю глаза. Сквозь окно комнату заливает свет фонарей, змеится по красному шёлку обоев золотистыми отблесками. Тёмными крыльями раскрыта надо мной тьма балдахина.

На макушку мягко давит тёпленькое тельце – Марк Аврелий. Он дёргает лапкой. Но разбудил меня не этот звук.

Словно в оцепенении лежу и жду… непонятно чего.

Шорох повторяется – едва уловимый шелест одежды. Ника? Скольжу взглядом по нашей комнате, по темноте в углах и под столами, по постели Ники.

Никого.

Откуда же шорох?

Мой взгляд возвращается в обратную сторону. И в комнате становится темнее – это фигура перекрывает падающий из окна свет.

Санаду.

Он медленно подходит ко мне, и с каждым его шагом моё сердце стучит всё тяжелее, как-то надрывно. С каждым его шагом Санаду виден всё отчётливее: одухотворённое лицо, рубашка расстёгнута до пупка, открывает грудь и кубики пресса.

Матрас прогибается под тяжестью Санаду.