О себе он рассказал очень кратко: как я и предполагал, служил у белых, после окончания войны уехал в Ригу, долго был там педагогом, перед войной перебрался в Германию, сейчас служит в германской армии в чине майора. «Диковинные кренделя выписывает судьба, верно? – усмехнулся он. – Когда-то я воевал против немцев, а теперь офицер немецкой армии». Он очень старался быть любезным, непринужденным.

– А вы?

– А я вежливо улыбнулся и промолчал – что я мог сказать? Не заводить же философский разговор о парадоксах судьбы… Как только возникла пауза, спросил о Стефе. Кольвейс сказал, что она умерла в Крыму от тифа в девятнадцатом году.

Для меня это не стало таким уж ошеломляющим ударом – прошло двадцать семь лет… Но опечалило изрядно. Еще и потому, что мы с ним, два пожилых человека с сединой в волосах, до сих пор коптим небо, а Стефа умерла совсем молодой, так и не начав толком жить… Ну а потом он заговорил о другом. И я понял, ради чего он пришел…

– Вот об этом опять-таки подробнее, – сказал я.

За этим должно было стоять что-то интересное – уж, безусловно, Кольвейс был не настолько сентиментален, чтобы через двадцать семь лет заявиться потолковать о добрых старых временах к шапочно знакомому человеку, у которого к тому же отбил девушку, на которой тот собирался жениться.

Должен был понимать, что человек этот встретит его без всякого восторга…

– Его интересовала рукопись, вот эта…

Липиньский торопливо, неуклюже развернул бумагу и положил передо мной пухлую папку, комкая бумагу в руках, явно не зная, куда ее теперь девать.

– Выбросьте в урну, вон там, в углу, – сказал я. – Она больше не понадобится – вы, я так понимаю, рукопись мне принесли?

– Конечно.

 – Липиньский встал, выбросил в урну скомканную бумагу и прямо-таки плюхнулся на жалобно заскрипевший стул. – Я хотел, чтобы вы убедились: я ничего от вас не скрываю. Рукопись определенно была для Кольвейса очень важна, я это быстро понял по его лицу."

"Во время обыска я обнаружил эту папку на книжной полке. Добротная дореволюционная работа: толстый картон, разрисованный под мрамор, холщовые, а не бумажные перемычки… На лицевой стороне наклеен квадратный лист бумаги с обрезанными уголками и каллиграфической надписью на польском: «Збигнев Косач-Косачинский.

История фамилии моей». Я тогда же полистал рукопись и не нашел ничего для нас интересного – классические «семейные записки» заканчивались девятнадцатым веком…

– Как она к вам попала? – спросил я.

– Збигнев отдал на хранение вместе с другими бумагами. В начале лета восемнадцатого. Времена начались… слова не подберешь. Из Косачей красные две недели как выбили банду Буташевича, то есть это они ее называли бандой, а сам Буташевич именовал отрядом имени Бакунина.