Выслушав знахарку с недрогнувшим лицом, Храбр молча вернулся в горницу, из которой выскочил на шум, едва надев портки. Сонные, перепуганные Твердята с Милонегой толпились подле печи.

Верея прошла в избу и без сил рухнула на лавку за стол. Мальчишка, сообразив, поднес ей ушат с прохладной колодезной водицей, и знахарка смочила сухое горло.

Пока бежала по лесу, чуть весь дух из нее не вышел. Больше всего на свете чаяла найти неразумную, бесстыжую девку у кузнеца в избе. Уж лучше соромную, но живую.

— Ты куда собрался? — завидев вышедшего из горницы Храбра, спросила она.

Кузнец прямо поверх повязок, на которых уже проступила кровь из-за неловких движений, надел свободную рубаху из небеленого полотнища, перепоясал портки и принес из сеней тяжелый кузнечный молот.

— Потолковать кое с кем, — ощерился Храбр.

— Брат, постой, не ходи! Брат! — Твердята кинулся к нему и вцепился дрожащими руками в рубаху.

С видимым усилием кузнец оторвал от себя его ладони и потрепал по голове.

— Малец, девку в беде оставить – последнее дело. Не дай Сварог тебе так когда-нибудь поступить.

Твердята притих, но губы испуганно кусать не перестал. Перехватив поудобнее молот, Храбр спустился по крыльцу во двор. Верея – следом за ним. В дверях избы остались глядеть им в спины брат с сестрой.

Быстрая ходьба далась ему непросто. Из-за сломанных ребер он не мог дышать полной грудью. Правой рукой по-прежнему едва шевелил. Как станет замахиваться левой – даже не представлял.

Но, пока шагал через лес по тропинке с обрыва, об этом Храбр не думал. Перед глазами стояло лицо Отрады, когда та ушла накануне вечером из его избы.

«Отдыхай, устал ведь. Я быстро лесом добегу», — сказала она ему с ласковой улыбкой, и ладошками коснулась могучих плеч.

И он ее послушал. Не проводил. Остался в избе.

А она так и не добежала до избы через лес."

"Такая мука разрывала грудь, что он и не ведал, почему тяжко дышать: из-за сломанных ребер али из-за того, что на месте сердца разрослась черная дыра гнева и тоски. Отраду, которая и мошки не обидит, забрали чьи-то злые руки. Умыкнули прочь, украли у него. Прямо из-под носа увели, а он все прозевал.

Пошел на поводу у собственной слабости. Послушал жалостливую девку, у которой и так глаза на мокром месте были из-за ран, полученных им на ловите.

Да лучше бы его сызнова вепрь подрал! Лучше бы он сызнова валялся в беспамятстве на столе, и знахарка вливала бы ему в глотку горькие снадобья, а мужики прижигали раны каленым железом.

Все лучше, чем так, как ныне.

Злость поднималась в нем, ярость оседала на губах, оставляя за собой горькое послевкусие. Ненавистное чувство беспомощности… Оно преследует его еще с зимы, тяжким грузом висит на шее, связывает по рукам. Нужно было с ним покончить.

Он скрипел зубами, подгоняя себя.