Отрада стояла перед ним – такая сжавшаяся, такая виноватая, такая заплаканная, что сил сдерживаться уже почти не осталось.

— Храбр, позволь... я скажу... я не... я не мыслила утаивать... — она подняла взгляд, и болотная зелень ее глаз пронзила его от груди до хребта. Полоснула не хуже кинжала. Боль была такая же, как от пореза: жгучая, резкая. Пришлось хватануть ртом воздуха и до скрежета стиснуть челюсть.

— Я места себе не находил, — сказал Храбр глухо.

Подбирать слова было мучительно, и в том, как он проговаривал их, как медленно выталкивал из себя, пробивалась огромная внутренняя боль.

— Себя винил. Не уследил, не уберег, не защитил. Отца потерял. Брата – едва не потерял. Я-то, вестимо, виноват, — он тяжело выдохнул и полоснул по Отраде непримиримым, горьким взглядом. — Но и ты не лучше.

— Я не чаяла, — прорыдала она, обхватив себя за плечи руками и сгорбившись. Тугой комок из страха и чувства вины царапался изнутри, скребся где-то под ребрами. — Я страшилась... страшилась, что ты худое с ним сотворишь... с вуем Избором...

— Неужто жалко? — задохнулся он от изумления.

— Тебя! — выкрикнула Отрада. — За тебя я страшилась, потому что люб ты мне!

Сказала и замерла, испуганно моргая широко открытыми глазами.

Храбр переменился в лице, потому что прозвучавшее признание огорошило его сильнее, чем ее саму. Теперь его черед был шагать к ней.

Но Отрада, встрепенувшись словно дикий, пугливый зайчонок, развернулась, хлестнув его по лицу длинной косищей, и рванула обратно к избе. Только и мелькнула в темноте светлая рубаха.

Храбр бестолково сжал в кулаке пустоту на месте, где секундой раньше рассекла воздух ее длинная, тугая коса, и поглядел в спину убежавшей девке.

Пока он стоял, хлопая глазами, та была уже далеко. Скрипнула и хлопнула дверь в избу, и он остался на лесной опушке один.

Он сделал два шага вперед и резко остановился. Махнул рукой, развернулся в сторону леса и поспешил в избу к брату с сестрой. Как дошел – не помнил. Но всякого успел передумать в своей голове! И злился на Отраду, и жалел, и Твердяту мыслил выпороть, и тут же одергивал себя, мол, негоже с порога на мальчишку набрасываться, хоть спроси сперва, отчего тот молчал...

Одно хорошо было: его изба кузнеца, как и изба знахарки, стояла на отшибе.

В общину он не заходил, чтобы до дома добраться. Иначе резвые ноги непременно привели бы его к Избору, и уж там бы он за себя не ручался.

Когда он с силой распахнул дверь в горницу, ударив ею по срубу, Твердята едва с лавки на пол не рухнул. Милонега испуганно вскрикнула и выронила веретено.

Выглядел их старший брат так, что на погребальный костер краше клали. В расхристанной рубахе, с лихорадочно-горящим взглядом, чуть запыхавшийся от быстрой ходьбы, Храбр замер в дверях, всматриваясь в лицо Твердяты.