Он слишком поздно заметил пустую машину и резко затормозил – колеса «Линкольна» пошли юзом. Вырубив мотор и оставив фары включенными, ругаясь, вышел в стелящийся по дороге луч. Седые волосы отливали серебром. На нем был черный двубортный блейзер поверх белой рубашки с распахнутым воротом, черные фланелевые брюки и черно-белые туфли для гольфа с кисточками. Ни складочки, ни морщинки.

Он провел рукой по боку маленькой машинки, потрогал капот, что-то буркнул и наклонился к открытой водительской двери.

Вот тогда-то я и выпрыгнул бесшумно на резиновых подошвах, уткнув ствол ему в поясницу.

Исходя из своих вкусов и принципов, я терпеть не могу огнестрельного оружия. А вот мой отец нежно любил его и даже коллекционировал. Первыми были немецкие «Люгеры», которые он привез домой на память со Второй мировой войны. За ними последовали охотничьи винтовки, дробовики, автоматические пистолеты, которые он находил в ломбардах, старый ржавый «Кольт 45», злобного вида итальянские пистолеты с длинными рылами и резными рукоятями, вороненые «двадцать вторые»… Любовно надраенные, они красовались напоказ у него в кабинете, за стеклом витрины из вишневого дерева. Большинство из них были заряжены, и старик игрался с ними, сидя перед телевизором. Подзывал меня, чтобы показать подробности конструкции, красоту украшений; мог часами говорить о начальной скорости пули, сердечниках, калибрах, дульных срезах, особенностях хвата. Запах машинного масла. Аромат горелых спичек, которым были пропитаны его руки. Маленьким ребенком я видел кошмарные сны, как все эти огнестрельные машинки покидают свои насесты, словно домашние животные, ускользнувшие из своих клеток, и начинают жить собственной жизнью, злобно рыча и тявкая."

"Один раз у него случилась ссора с моей матерью, громкая и шумная. В гневе он метнулся к витрине и схватил первое, что попалось под руку, – по-тевтонски эффективный «Люгер». Наставил на нее. Будто наяву вижу, как она визжит «Гарри!!!», и он понимает, что делает; в ужасе отбрасывает от себя пистолет, будто ядовитую морскую гадину; тянется к ней, заикаясь, просит прощения. Он никогда так больше не делал, но это воспоминание изменило его, их обоих – и меня, пятилетнего, стоящего с одеялом в руках, полускрытого дверью, наблюдающего за ними. С тех пор ненавижу оружие.

Но в тот момент мне нравилось ощущать в руке «тридцать восьмой», вмявшийся в блейзер Тоула.

– Залезайте в машину, – шепнул я. – Садитесь за руль и не двигайтесь, иначе я выпущу вам кишки.

Он подчинился. Я быстро обежал вокруг и сел рядом с ним.

– Вы?! – произнес Тоул.

– Заводите мотор. – Я уткнул револьвер ему в бок, грубее, чем требовалось.

Маленькая машинка, прокашлявшись, возродилась к жизни.