И от этого моя и без того потрепанная нервная система сбоит, вынуждает иррационально себя вести. Я то и дело смотрю в окно, словно ищу глазами кого-то, кто мог бы за мной следить, несколько раз проверяю замок, ступая словно воришка по собственному коридору. А потом и вовсе закрываюсь у себя в комнате, усаживаюсь на большую кровать, до сих пор не застеленную, все еще имеющую его запах, и дрожу как осиновый лист.

О чем говорил? Вернуть все? Я ничего чужого не брала. Да и своего толком не забрала, все было оставлено новым хозяевам, тут скорее парни сработали. Слава настоял тогда, Женя в этом плане гибким был, все хотел, чтобы я продала технику отдельно, они еще ругались по поводу несгибаемости некоторых.

Но я посчитала мысли Славы верными, все-таки да, лучше все оставить, наши с мамой вещи я забрала, а остальное мне не принадлежит, нечего и разевать рот на чужой каравай. Так как за вещами в итоге не пришли…их отправили куда-то парни, сказали, что родственникам. Вот только какие уж тут родственники, если у Константина никого не было.

Так он всегда говорил, вот только Шаховы меня уверяли в обратном, но я тогда была занята похоронами матери, а после…поступлением в Вуз, и все как-то стерлось из памяти, мне помогли быстро прийти в себя, за что я навсегда буду благодарна Шаховым.

Особенно Владимиру Сергеевичу, светлый был человек с таким же обостренным чувством справедливости, как у меня. Он еще шутить любил, а не его ли я дочка по духу. Так и были мы доча по духу и отец по духу, жена его, Нелли Николаевна, все говорила, что хочет меня удочерить, да только до совершеннолетия было полгода, и я со слезами на глазах отказывалась. Поверить не могла, что такие чистые люди есть в моей жизни. Вот как бывает, да.

Эти полгода меня вылечили в какой-то степени, хоть рана внутри будет всегда. Шаховы дали мне путевку в жизнь, потому что я могла не работать, а спокойно готовиться к экзаменам, рядом были мои постоянные охранники, Слава и Женя, воспитанные настоящими мужчинами. Я нигде не ходила сама, меня провожали и встречали, куда бы я ни пошла. Так продолжалось месяц, пока наконец-то не был оглашен приговор для моего бывшего отчима, и то даже тогда Слава запрещал мне выходить куда-либо самой, терпеливо дожидался с курсов по языку, даже если я там задерживалась и ни разу не высказал недовольства на этот счет.

Мне обещали, что он не выйдет в этой жизни.

Меня уверяли, что я в безопасности.

Что я могу дать показания, и ничего со мной не случится.

Как же они ошибались, как же ошибалась я.

Картинки матери, валяющейся в луже крови все еще стоят перед моими глазами, стоит только подумать об отчиме. Не сметь погружаться в это вновь!

Вновь и вновь похолодевшими пальцами я набираю номера Шаховых, но ничего.