Последующие слова вылетают изо рта самопроизвольно:

—За то, какой ты мудак. За маму, — очередной удар, который отражается Беловым мастерски, но я тоже не лыком шит.

—Ты имеешь право, как сын своей матери, ненавидеть меня. Но что насчет меня? Я не убивал ее, и я твой отец, моя точка зрения не в счет?

Очередной удар прилетает по челюсти, сильно, но мне даже приятно.

Меня откидывает в сторону, но я встаю обратно в стойку.

—Она мертва, а ты живешь и продолжаешь радоваться этой жизни, так что да, не в счет. У меня нет отца!

—Ударь меня сильнее, как тебе хочется, только на самом деле ты понимаешь, что твоя злость на меня не имеет смысла, твою мать все равно не вернуть, а я не причастен к ее гибели, потому что я, бля*ь, от этой гибели ее спасал столько раз, что пальцев на руках и на ногах не хватит пересчитать! Если бы не я, не было бы и тебя! Вот и знай теперь правду, что ты живешь только благодаря мне и тому, то я вовремя явился в больницу и увез ее с аборта! Ненавидь меня за то, что я тебя слишком люблю!

* * *Мир словно останавливается. Я застываю на месте, прокручивая слова отца снова и снова. Дышу тяжело, он тоже. Взгляд не сводит с меня.

Что от только что сказал?

—Ты лжешь, — резюмирую его бред.

—Ты ведь знаешь, что нет, — хмурится и изгибает черную бровь. Вся его поза сейчас — протест.

Я стягиваю с себя перчатки, устало сажусь на ринг и прикрываю лицо руками. Господи, это неправда. Просто он снова пытается выйти сухим из воды, но есть в этом и другая сторона — Белов никогда не лжет, он может не рассказать, но правда всегда у него во главе стола.

—Она меня любила, она бы никогда… — шепчу не своим голосом, вообще не верится, что мы сейчас на полном серьезе обсуждаем это. Моя мать никогда бы…даже не подумала бы о таком.

—Она тебя любила, верно. Ты для нее стал центром вселенной, вокруг которой она вращалась. Но есть очень много того, чего ты не знаешь, и чего я бы не хотел, чтобы ты узнал. Но раз иначе у нас не получается, я вынужден сказать тебе то, что могу. Или должен, чтобы сохранить своего сына. Если ты думаешь, что жить в мире, где твой ребенок тебя ненавидит — это круто, то ничерта подобного.

Вокруг нас становится слишком тихо. Я поднимаю голову и понимаю, что в зале мы одни. Ваха ушел, вместе с ним ушли и те немногие, что тренировались в общем зале. Сейчас мы тут одни. Мэр протягивает мне руку, но я, чертыхаясь, поднимаюсь сам. Бровь саднит и губа тоже, расхерячил знатно.

Встаю лицом к лицу и проговариваю по слогам:

—Почему я должен тебе верить?

—Потому что я твой отец, ты можешь попробовать меня выслушать, — Белов стягивает перчатки, идет к стойке и берет два полотенца, одним вытирается сам, а другое вручает мне, а потом указывает на барную стойку, что стоит недалеко от ринга.