Выйдите и закройте дверь с другой стороны.

В любое другое время, услышав приятный баритон с чарующей хрипотцой, я бы извертелась, чтобы рассмотреть его обладателя. Должно быть, он редкостный красавец!

Но почему меня пробирает дрожь, а внутри всё невольно сжимается от страха?

- Жива?

Ужас! Что за брезгливые интонации?

Я ж человек, а не животное!

Да и зверькам подобного отношения не пожелаешь.

- Жива, милорд, - с фальшивой невозмутимостью отвечает целитель, касаясь прохладными подушечками пальцев моего влажного лба. - Осталось совсем немного.

- Благодарю.

Звучит неискренне.

Скорее бы прийти в себя и убедиться, что я лежу на больничной койке, а поблизости ворчит хмурая медсестра.

Мне однозначно не нравится этот сон. Однако проснуться не получается.

Думать становится легче. Боль почти исчезла, а покалывание становится едва заметным. Ощущаю рядом движение воздуха и слышу усталое:

- Я закончил, милорд. Леди Эллеринг нужен покой и…

- Вы свободны.

- Но…

Недоброе предчувствие разливается по венам промозглым осенним холодком. Хочется открыть глаза, схватить целителя за руку и попросить не оставлять меня вдвоём с этим грубияном.

Даже на расстоянии я чувствую мощную, давящую силу вошедшего мужчины. Такой привык брать, завоёвывать и подчинять, не спрашивая чужого мнения.

- Байрон, я хочу побыть наедине со своей женой, - цедит сквозь зубы ректор, и мой спаситель с горестным вздохом подчиняется.

Створка мягко захлопывается, и я открываю глаза.

Глава 2

Потолок сверкает идеальной белизной. По углам вьётся незамысловатая лепнина, стены окрашены бледно-жёлтой краской. Хочу поправить блузку, но пальцы скользят по гладкой атласной ткани с кружевным воротником.

Подождите!

А как же мой мягкий шифон?

Я за эту блузку выложила треть зарплаты!

- Посмотри на меня, - требует незнакомец, и я покорно опускаю глаза, с изумлением рассматривая высокого, широкоплечего брюнета в старомодном камзоле, которому он удивительно идёт.

Плотная ткань цвета горького шоколада с вышивкой золотыми нитями обтягивает сильные плечи, узкую талию и заканчивается чуть выше колена. Белоснежная рубашка расстёгнута на две пуговицы, обнажая загорелую шею и чётко очерченный подбородок, покрытый лёгкой, однодневной щетиной."

"Его можно было бы назвать жгучим сердцеедом, если бы не взгляд. Чёрные глаза излучают живую ненависть ко мне, а рот искривлён в едкой, бьющей по самолюбию ухмылке.

Невольно отодвигаюсь на самый край, искренне не понимая, кто это и чем вызвано такое отношение.

Мы ведь незнакомы!

Да и палата какая-то… Как бы это правильно сказать…

Несовременная.

Две кушетки, тумбочка и старая железная раковина.