– А-а-а-а! Что ты делаешь, сука! – вскочил парень и метнулся к умывальнику, ополаскивать обожженное лицо. – За что?!

– Лука, ты че? – вступился за Керосина широкоплечий вор-домушник по кличке Рваный. Он уже давно устал от начальственных замашек Луки и дожидался удобного случая, чтобы пнуть его под самый дых. – За такое знаешь что бывает?

– Может, ты для начала поинтересуешься, с кем сидишь?! Почитай! – Лука швырнул маляву Рваномем Тот подобрал с пола клочок бумаги и прочитал.

Керосин стоял подле умывальника. Он усердно ополаскивал лицо и стряхивал с одежды чайные хлопья.

Обожженное лицо запунцовело.

– Да его, гада, убить мало за это! – рявкнул Рваный.

– Вы что в темнило играете? – подал голос сутулый сосед Луки. По его разочарованному лицу было видно, что он больше всех сожалел о пролитом чифире и если бы не традиции тюрьмы, то он, позабыв про брезгливость, собрал бы чай и припрятал его до худших времен. – В чем дело. Лука?

– В чем дело, спрашиваешь?! – воскликнул с негодованием Лука. – А в том, что мы все запомоились за один раз! – Он зло вырвал у Рваного записку – Послушать хотите?

– Читай!

– «Братва! Будьте настороже, к вам подсадили „петуха“ с погонялом Керосин.

Выделите ему место у параши, там, где положено сидеть пидорам. С приветом к вам кореша из триста седьмой», – Да его убить за это надо! Он же всех нас запомоил! – шипел Рваный."

"Каждый входящий в камеру новичок обязан был объявить о своем тюремном статусе. И если законный вор входил с гордыми словами: «Я за вора!», то обиженный перешагивал порог всегда неуверенным и виновато объявлял о своей птичьей принадлежности. Если обиженному удавалось в СИЗО скрыть тот факт, что он некогда нанюхался параши, то правда все равно выявлялась на этапе или в колонии.

Но всякий раз молчуна немедленно приговаривали за оплошность.

А в запомоенные причислялся каждый, кто хоть ненароком задел его пальцем.

– Тридцать человек запомоил!

Лука пнул кружку с остатками чифиря – прикасаться к ней руками было нельзя и обращаться с ней следовало с такой же осторожностью, как и с вещами туберкулезника.

– А запомоил ли? – усмехнулся Чешуя. – Кто еще в тюрьме, кроме нас, узнает, что он вместе с нами чифирь пил?

– Падла! Мы его за человека приняли, в семью взяли…

– Ты предлагаешь его убить? – спросил Лука, грозно глянув на Керосина.

На этот раз взгляд его был совершенно иным: так смотрит охотник на раненого кабана, пытаясь на глаз определить, сколько килограммов выйдет живого мяса из этой мохнатой туши.

– А что нам остается?

Керосин стоял у самых дверей. Вид его был жалок. В эту минуту трудно было поверить, что еще полчаса назад он уверенно вошел в дверь камеры с видом бывалого уркача и своим добродушием мгновенно расположил к себе всех сидельцев.