И снова что-то неведомое мелькнуло в тумане, стало приближаться, превращаться во что-то жуткое, черное, заполняющее собой большую часть пространства.

— Микаел! — испуганно произнес кто-то рядом с ним, — Микаел, что с тобой? Отвечай же!

Лоб его покрылся потом, рубашка прилипла к телу.

«Вот сейчас меня поглотит это, и все будет кончено. Боюсь ли я этого или желаю этого? И то, и другое…»

— Микаел!

«Я так устал, так устал… Да, я хочу этого. Я не могу так больше. Я тоскую по великому сну».

— Микаел, ответь мне! Я помогу тебе!

Он закрыл глаза и вздохнул. Потом бессильно опустился на колени, обвил руками Анетту, которая продолжала стоять, словно окаменев.

— Помоги мне, Анетта! Господи, помоги мне!

— Микаел, ты сходишь с ума?"

"— Я больше не могу, Анетта. Я выдохся. Это происходит все чаще и чаще.

— Чаще?

— Да. Доминик знает. Он понял, что со мной.

— Но…

Она колебалась между желанием утешить его и желанием выказать свою неприязнь. Она неловко положила ладони на его голову.

— Микаел… Я недостаточно сильная. Я с этим не справлюсь, мне страшно! — Она заплакала. — Я хотела бы тебе помочь, но я не могу. И я не знаю, почему.

Это так… ужасно!

Он понял. Сумасшедшие, душевнобольные были изгоями общества.

Для них не было места в обществе, тем более — в высшем свете.

Он со вздохом поднялся.

— Извини меня, дорогая. Хорошо, что завтра я уезжаю.

Она стояла и смотрела, как он выходит из кухни, согнувшись под бременем скорби и одиночества. Анетта еще не осознала важности осенившей ее мысли: «Мама, Вы никогда не говорили о том, что у мужчин есть душа. Есть у них душа или нет?»

Легковесные доктрины ее матери начали трещать по швам. Доминик должен был стать мужчиной.

Неужели при этом он потеряет свою чудесную маленькую душу? Неужели станет свиньей?

Когда Микаел проходил через некоторое время мимо ее двери, он увидел ее, стоящую в молитве перед Мадонной. Губы его искривила гримаса горечи.

Анетта была явно огорчена тем, что ему нужно было уезжать. Но в то же время ей импонировало то, что профессия солдата была связана с воинской доблестью. Сражаться за свою родину — в этом было что-то великое! Хотя ее собственная страна представляла противоборствующую сторону.

— Так будет лучше всего, — пытался убедить ее и себя Микаел.

 — И даже если нам не суждено жить какмужу и жене, мы ведь останемся друзьями, не так ли?

— О, да, — шепнула она со слезами на глазах.

— Ты будешь присматривать за Троллем… ради меня?

Она горячо кивнула.

— И я знаю, что ты позаботишься о Доминике. Мне так будет не хватать его. Всех вас.

— Напиши мне, — вдруг сказала она. — Обещай написать!

Он медлил с ответом, и она торопливо добавила:

— Обещаю относиться к твоим письмам с пониманием, чтобы тебе не пришлось сожалеть потом, что ты написал их мне.