Они бежали из его дома так, что пятки сверкали. В гневе Хан был страшен, он рушил все вокруг. Через час дом напоминал руины. Дед уехал самым последним, не преминув раздать свои указания и запреты.

— Не смей соглашаться на бой. Ты на виду! Ты больше не мальчик для битья под ставки. Ты — наследник империи Дугур-Намаевых, а не ху*в гладиатор!

— Иди к черту, дед! Уходи! Пока я не сказал что-то, о чем мы оба пожалеем!

— Из-за чего? Из-за кошки? Купи себе еще с десяток! Тебя провоцируют, а ты ведешься!

— Уходи!

— Выйдешь на бой — забудь о наследстве!

— Имел я его в зад, твое наследство! Убирайся!

— Давайте, я проведу вас, — тихий голос Ангаахай прервал адски напряженное молчание.

— Не смей вмешиваться в разговор мужчин, девка!

Рявкнул на нее дед, а Хан сжал кулаки и двинулся в сторону старика.

— Все очень расстроены. Давайте, завтра или послезавтра вы приедете к нам, — она смотрела старику прямо в глаза, отгораживая его от Хана, — посидим за чашкой кофе и…

Старик дернул уголком рта, но напряжение начало спадать.

— Я не пью кофе!

— Чай. Я сварю вам чай из трав. Меня мама Света учила варить самые вкусные чаи. — повернулась к Тамерлану. — Правда? Ведь мы можем встретиться завтра?

Хан смотрел на свою жену, на это хрупкое существо, посмевшее встать между ним и самим Батыром Дугур-Намаевым, перед которым все падали ниц, посмела ему перечить, и при этом дед все еще продолжает вести беседу с ней, хотя и зол… а сам Хан ощущает, как тиски ярости уступают место отчаянной тоске и желанием уйти к Киаре и заняться ее телом.

— Можем…

Ответил и бросил взгляд на деда, который с прищуром и внимательно смотрел на Ангаахай. Потом повернулся к внуку.

— Научи ее молчать, пока ее не просили открыть рот!

Развернул коляску и быстро поехал к выходу. Но у самой двери не забыл громко сказать:

— Не смей драться с этой обезьяной!

Хан воткнул лопату в землю и, не глядя на дочь с женой, пошел в дом. Заперся в спортзале, разглядывая мини-копию Киары, сделанную из черного дерева и покрытую лаком. Когда-то он заказал ее у известного мастера. Оплатил его дорогу из Индии к себе домой. Она восседала у стены с его кубками и медалями, охраняла золото его достижений. В дверь зала робко постучали. Он знал кто это, но открывать не хотел. Не привык, чтоб кто-то разделял с ним его эмоции. Одному всегда комфортнее.

— Ты можешь там сидеть один, и я больше не стану тебя беспокоить. Но я здесь. За дверью и скорблю вместе с тобой.

Смотрел на статую, поглаживая ее кончиками пальцев, чувствуя дикое опустошение, какой-то каменный пресс, придавивший его грудь и мешающий дышать. Потом молотил грушу, выплескивая ярость, боль и досаду.

— Убью суку!

Три удара правой

— Загрызу бл*дь!

Три левой.