Вера почувствовала себя так, словно её нанимают в дом прислугой.

— Вы правы, — дежурно добро улыбнулась она. — Но и создание дизайн-проекта может занять довольно длительное время.

Женщина ничего не ответила.

Махнула рукой. То ли приглашая, то ли говоря: иди уже."

"Куда? Зачем? Растерялась Вера, оказавшись в широком коридоре. Но поскольку дверь была одна, в самом его конце, к ней и пошла.

На ходу расстегнула пальто: стало жарко. То ли от волнения, то ли от ходьбы, то ли в доме просто было тепло. Тепло это было зримо, осязаемо и одиноко заполняло собой абсолютно пустое пространство, играющее лишь разностью фактур: блестящим мрамором декоративных полуколон, матовой белизной штукатурки, игрой теней лепных потолков.

Вера толкнула дверь.

Охнула и остановилась.

В абсолютно белой комнате стояла абсолютно белая девушка.

Если она не сливалась со стенами, то только потому, что на ней были чёрные очки, чёрные, уходящие далеко вверх за локоть облегающие перчатки и стояла она напротив скрывающей окно чёрной шторы.

Всё остальное — платье под горло и до пят, волосы, короткие, но не стриженные, а той формы, какая бывает, когда волосы, сбритые под ноль, отрастают сами, и даже творческий беспорядок, что царил вокруг: рабочий стол, стеллаж с гипсовыми фигурами, деревянные треноги с незаконченными работами, инструменты — всё было или накрыто белой тканью или припорошено гипсом, отчего тоже выглядело белым.

— Я не приведение, — приветливо улыбнулась она.

— Простите мою бестактность, — смутилась Вера. — Я от неожиданности.

Девушка понимающе кивнула.

Девушка, а, может, молодая женщина, Вера не взялась бы определить возраст. Худенькая, хрупкая, бестелесная. Она вполне могла сойти и за страдающую анорексией девочку и за больную раком женщину. Одно было бесспорно — её худоба была болезненной, а её белизна — настоящей.

Альбинос, догадалась Вера.

— Мама, будь добра, — сказала она мягко.

Вера отпрянула, пропуская Вдову. Оказалось, она стояла у неё за спиной.

Невольно поёжилась. Как-то здесь было странно. И жутко.

И обитатели дома, мягко говоря, странные.

Но женщина, что Веру сюда пригласила, в неоновом белом свете, что лился откуда-то из-под потолка словно предстала в другом обличье. А, может, Вере первый раз представилась возможность её внимательно рассмотреть.

Иванна Вигеновна внесла что-то вроде больших фотографий на картонных листах и расставляла их вдоль стены, пока Вера бессовестно всматривалась в её строгое лицо.

И поняла, как она была к ней несправедлива, когда окрестила просто Вдовой.

Сейчас она видела в ней прежде всего Мать, готовую на всё ради своего больного ребёнка, а затем и просто Женщину. Немолодую, но бесспорно до сих пор красивую.