Касаюсь его щеки, становлюсь на цыпочки и невинно целую. Так я бы могла поцеловать отца, если бы он у меня был. Но даже в ответ на этот невинный поцелуй глаза Комиссарова загораются.

– Ты рассказываешь мне столько всего интересного, но никогда не рассказываешь о себе, – бормочу я, чтобы скрыть охватившее меня смятение.

– Об этом ты не спрашивала.

– Правда? Очень странно… – беру его за руку. Как-то раз я пробовала переплести наши пальцы, но надолго меня не хватило, слишком неудобно, уж очень разные у нас анатомические пропорции, но вот так, когда моя ладошка утопает в его руке, мне вполне комфортно. – На самом деле мне столько всего хочется узнать.

– Прокатимся на кораблике?

– Давай, – решив, что таким образом Савва пытается спрыгнуть с темы, я разочарованно поджимаю губы.

– Касса – там. Так что ты хотела узнать?

– Все. Как ты попал в детский дом, кем были твои родители. Что случилось с твоим настоящим братом. И как так вышло, что Влад стал для тебя тем, кем стал.

– Мне уже ревновать?

– Нет. Зачем? Это бессмысленно. Я же тебе пообещала, он – в прошлом. Просто… ты же должен понимать, как это странно. Подобрать меня и…

– Не говори так! – вся теплота уходит из его глаз, и на какой-то миг они становятся колючими и совсем чужими.

– Я пытаюсь тебя понять. Ты же мой муж, Савва!

Он кивает. Покупает билеты на ближайший кораблик, отводит меня в тень, чтобы мне не напекло в голову, и после довольно долгой борьбы с собой нехотя начинает рассказ:"

"– Я попал в интернат, когда мне было восемь. А моему брату, Лешке, четыре. Тот возраст, когда еще есть шанс, что тебя возьмут в семью. Его взяли какие-то уроды ради пособия. Потом вернули. Потом опять взяли. Уже другие. И вернули опять. Он был сложным ребенком, Лешка. И никто не хотел с ним возиться. Так и жили. Я пытался его защитить, но ни черта у меня не вышло. За время, проведенное порознь, он от меня отвык. Его же совсем маленьким забрали. Он ничего и не помнил из нашей прошлой, до детдомовской жизни. Знал только, что я – его брат, но авторитетом я у него не пользовался. А вот уличная пацанва, это да. Ты, наверное, в курсе, как это бывает.

– Да…

– Пить Лешка начал, наверное, лет в десять. Ну, а дальше клей, дешевая наркота. Зарезали его, как собаку. Такие же обдолбанные, как он, придурки. Я не сразу узнал. Потом переживал сильно. Злился черт знает на кого. Может, на жизнь? Творил всякую херню. Чуть по той же дорожке не покатился. В этом смысле Влад меня спас. Его перевели из другого интерната. А он… Ну, ты видела. Красавчик. В то время в детских домах царили скотские порядки, нынешние не сравнятся. В общем, были там уроды, мимо которых такой сладкий мальчик не прошел. Я нашел его в туалете, без штанов. Ну, ты понимаешь… Избитого и опущенного. Окруженного глумящимися шакалами.