И почти тотчас же все трое начали пинать его ногами. Через некоторое время Конор услышал, как что-то хрустнуло. «Ребро…» – подумал он, с трудом удерживаясь от стона.

Проклиная свою собственную глупость, Конор попытался отползти в сторону. Наверное, ему нужно было согласиться на поражение. Когда же он научится не плевать против ветра?

– Хватит, – послышался вдруг чей-то голос.

Конор почувствовал, как его перевернули на спину, а затем увидел стоявшего над ним невысокого худощавого мужчину с тонкой сигарой в зубах. Он поставил Конору на шею начищенный до блеска ботинок и проговорил:

– Позвольте представиться. Я – Вернон Тайлер. Но поскольку вы тут чужак, то мое имя, возможно, ничего вам не скажет. Так что я, пожалуй, объясню вам, как тут у нас обстоят дела. – Вернон убрал ногу с шеи Конора и затянулся сигарой. Потом вновь заговорил: – Мне принадлежит большая часть этого города, а также земли в окрестностях, которые я сдаю в аренду местным фермерам. Я владею лавкой и лесопилкой. Мне принадлежат ресторан, газета и гостиница. А то, что мне не принадлежит, я могу купить, если захочу. Я в этом городе босс. Я – банк, я – закон. Ты меня понимаешь, парень?

Конор с трудом кивнул. Он очень хорошо все понял. Все это, хоть и сказанное с другим акцентом, он уже слышал.

– Вот и замечательно, что понял, – продолжал Тайлер. – Сегодня вечером, парень, ты обошелся мне в кругленькую сумму, а я не люблю терять деньги. Так вот, если перейдешь мне дорогу еще раз, я сотру тебя в порошок. – Вернон швырнул сигару на пол и растер ее каблуком. Потом наклонился и, запустив пальцы в потайной карман Конора, вытащил оттуда деньги. Повернувшись к троице, стоявшей рядом, он сказал: – Возьмите этот мешок с дерьмом и бросьте его там, где ему место."

"Конора тотчас же схватили за руки и поволокли по земле к стоявшей неподалеку повозке. Он стиснул зубы, перенося боль без малейшего звука. Закричать, показывая, как тебе больно, – значит сдаться.

Тронувшись с места, повозка покатила по ухабистой дороге. И каждый ухаб, каждая рытвина отзывались болью во всем теле. Конор закрыл глаза и начал считать про себя от тысячи до единицы – этот трюк он освоил уже давно. Если сосредоточиться на бессмысленном занятии, то иногда удается держать боль в узде. «Девятьсот девяносто девять, девятьсот девяносто восемь…»

Он лежал в повозке, катившей мимо полей Луизианы, но мысленно снова оказался в Маунтджое, в тюремной камере, в руках ублюдков-оранжистов.[1]

Повозка замедлила ход. «Семьсот двадцать шесть…» Кто-то пнул его сапогом, и он, выкатившись из повозки, упал на пыльную дорогу. «Семьсот двадцать пять, семьсот…»

В следующее мгновение Конора поглотила благословенная тьма, и он погрузился в небытие.

Оливии Мейтленд требовался мужчина.