Бог на помощь.

«Спокойно, Веревкин, ты не турист. В конце концов ты старый сыщик. Ну, хорошо, отдался минутной слабости, допустим, что несколько ошеломлен. Вон и такси у них превосходные... Пыль в глаза пускают. Так, так. И все-таки — ничего страшного. Будем изучать, оценивать обстановку, выискивать наилучший прием для предстоящей борьбы».

В отличие от уличной толпы любого европейского города, где каждый сам по себе, отдельно, несоединимо, москвичи шли как бы взявшись за руки. Они все заодно, они — единомышленники, тронь их — и они дадут дружный отпор.

Веревкину вспомнилось, как в Лондоне на Трафальгар-сквере двухметровые «бобби» не могли ничего сделать с коммунистической демонстрацией.

В одиночку полисмены с каждым бы из них справились. Но это был монолит, спайка бесстрашных.

«Москвичи идут, как на демонстрации, — подумал Андрей Андреевич. — Ну, что ж. Может быть, мы будем удачливее лондонских полисменов и все-таки пробьем брешь в этом монолите».

Пили чай в комнате, где обитал Глухов. Чай отдавал веником. Глухов не умел заваривать.

— Работать вам будет чрезвычайно трудно, — уныло гудел Глухов, отбивая всякий аппетит.

— Наши шефы все еще пользуются как справочником для изучения русской психологии почтеннейшим Федором Михайловичем Достоевским. А какой тут, к черту, Раскольников! Все больше Зои Космодемьянские да Александры Матросовы!

— Ну-ну. Не все же одни Матросовы. Найдутся и другие. Я-то как-никак русский, знаю страну.

— Оставьте, пожалуйста! Какой вы русский? Только по названию!

И резко меняя тон:

— Вы были в Висзее?

— Нет, я все время жил в Лондоне.

— Вы меня не поняли. Я спрашиваю: вы прошли нашу специальную школу? В Висзее одна из лучших.

— Моя школа — четверть века практики, — с достоинством возразил Веревкин.

— Трудно вам придется!

И Глухов опять начал бубнить:

— В учебниках патологии упоминаются среди душевных болезней мания преследования, мания величия... У этих — мания строительства. То они строят Московское море, то гидростанции... Потом идут каналы, орошение пустынь... Сами, вручную, садят в шахматном порядке леса! Это одержимые! Как будто лесов у них мало! Нет, подай им леса где-нибудь в степной местности! Э, да что там! Я же сказал: фантасмагория!

И Глухов опять безнадежно махнул рукой.

В тоже время левый глаз его странно подмигивал, что сбивало с толку: серьезно он говорит или только подзадоривает?

— Вы бы изложили свои соображения шефу, — ехидно предложил Веревкин, отодвигая от себя стакан.

Глухов подхватил, не уловив иронии:

— И устно и письменно докладывал — смеются! Им удобнее мыслить шаблонами. У вас, говорят, тоже душа Раскольникова: убьете — и каетесь."

"— Но какого же вы черта... простите, э...

— Зиновий Петрович.

— Простите за резкость, Зиновий Петрович, но если вы...