Казалось, глаза эти смотрели одновременно повсюду, заглядывая в каждый дом, в каждую душу, в каждое сердце. Старый доминиканец почувствовал, что взгляд этот проник в него, что он копается в его душе, как полковой лекарь в ранах умирающего ландскнехта.

– Это ты? – спросил монах дрожащим от страха голосом.

– Кто же еще? – донесся из темноты странный голос.

– Чего ты хочешь от меня? – пролепетал монах, зная уже, каким будет ответ.

– Уже скоро! – отозвался голос из темноты.

* * *Он лежал на кровати, отвернувшись лицом к стене.

– Ты не пойдешь сегодня гулять с собакой? – спросила жена.

– Зачем? – глухо спросил он.

– Как это – зачем? – возмутилась жена. – С собакой нужно гулять два раза в день! У меня суп на плите, я не могу выйти! И что это вообще такое – то он каждый вечер бежал гулять как наскипидаренный, а то из дома не вытолкать!

Он нехотя поднялся с кровати и побрел в прихожую."

"Идти не хотелось, но еще больше не хотелось слушать ворчанье жены. В последнее время ему ничего не хотелось. Ни есть, ни пить, ни идти на работу. Работал он теперь в архиве – в полуподвальном помещении, скупо освещаемом галогеновыми лампами, которые вечно перегорали. И приходилось долго звонить в хозяйственную часть, и наконец приходил электрик со стремянкой, смотрел на него с ненавистью и менял лампочку, а потом нарочно ронял стремянку на каменный пол и злорадно наблюдал, как Игорь Иванович вздрагивает и морщится.

Бывали дни, когда электрик был единственным посетителем архива.

Это был старый архив, в нем хранились доисторические дела, давно уже никому не нужные. Стены подвальные слыхом не слыхивали ни о компьютерах, ни о микрофильмах, все записи хранились в обычных папках. Однажды электрик, меняя лампочку, уронил один стеллаж, и Игорь Иванович, собирая папки, заглянул в одну из них. Вся папка была заполнена распечатками прослушанных разговоров. Объект прослушки проживал в коммунальной квартире, и сотрудники прилежно записывали разговоры всех жильцов. Пятиклассник решал с приятелем задачи по арифметике, девушка назначала свидание, бабушка разговаривала с внуком... Все это занимало целую папку, причем копия была явно не первая, потому что он едва различал бледные строчки.

Ему казалось, что он сам теперь такой же, как эти листки, – бледный, помятый, ненастоящий, неразборчивый, как пятая копия, и главное – никому не нужный. О нем просто забыли. Иногда ему казалось, что даже если он умрет тут, в этих стенах, никто не заметит, и какие-то чувства испытает только электрик, а именно: обрадуется, что не нужно будет приходить менять лампочки.

Игорь Иванович раздраженно взял пуделя на поводок и вышел из квартиры.

– Купи молока! – крикнула жена вслед.

Во дворе, несмотря на позднее время, наблюдалось оживление.