Мария сжалась, как от удара, заподозрив насмешку, но Надя, не заметив этого, пояснила:

— Настоящая красота — она ж внутри. А Манюня моя вон как к тебе тянется! А уж она-то в людях разбирается, не мне чета! — и несколько грустно пояснила: — Отец у нее уж какой красавец и ласковый, а она его с младенчества терпеть не могла, на руках всегда орала, да и подросла — как к чужому относилась. А к тебе, видишь, как тянется? И вообще… что это мы опять на лестнице торчим? Пойдем-ка ко мне, чайку попьем, да и посидим спокойно.

Сама не понимая почему, Мария согласно кивнула и, поднявшись на один лестничный пролет, перешагнула порог квартиры покойной Анастасии Федоровны, в которой бывала несколько раз в далеком детстве, а последний раз — буквально полгода назад, на поминках.

Перемены, произошедшие в этом захламленном жилище, оказались совершенно потрясающими. Анастасия Федоровна, бывший заводской бухгалтер, была женщиной экономной и рачительной. Квартира утопала в стопках старых журналов “Финансист” и “Бухгалтерское дело”, а также непонятных потертых коробок, сложенных стопками во всех углах; грузная полированная стенка, набитая давно вышедшим из моды хрусталем, съедала пространство в зале. А всегда полузакрытые цветастые шторы и густой тюль практически не пропускали света.

Навстречу женщинам вальяжно вышел раздобревший Пушок с ярко-синим атласным бантом на шее. Надо сказать, бант не слишком подходил к его обгрызенным ушам, но это украшение кот носил с достоинством, как орден на шее. Несколько надменно сказав: «Мяу!», Пушок отправился на кухню и демонстративно загремел там миской.

— Сейчас, сейчас, мой красавчик! Ишь ты, командир какой! — засмеялась Надя и, торопливо предложив: — Не стой столбом, давай раздевайся и проходи! — убежала на кухню."

"Двери во все комнаты стояли нараспашку, и прежде чем пройти за хозяйкой на кухню, Мария успела бросить беглый взгляд и на оклеенную яркими обоями детскую комнату, и на странно опустевший зал, где кроме уютного дивана и странно огромного стола, теснились в углу аккуратно сложенные чистенькие коробки и яркие пакеты с не разобранными еще вещами. А сквозь воздушный белый занавес пробивались в комнату солнечные лучики.

Кухня преобразилась больше всего. Исчез изнуренный годами польский пластиковый гарнитур. Его место заняла легкая белая мебель. На подоконнике теснились цветочные горшки, и почти в каждом из них что-то сочно цвело, из-за чего сам подоконник напоминал теперь веселую объемную мозаику.

Надежда двигалась со скоростью метеорита: буквально через несколько минут на столе возникли пузатые расписные чашки с золочеными ручками. Раньше они стояли в «стенке» и никогда не вынимались оттуда.