Данил, похоже, совершенно сойдя с ума, сделал еще шаг, притискивая ее к учительскому столу, не прерывая поцелуя, утаскивая в еще больший горячечный бред, и как-то очень ловко и быстро задрал на Лене юбку, дернул колготки, вместе с нижним бельем, и у нее даже не возникло мысли о сопротивлении. Какое может быть сопротивление, когда сама бы точно умерла, если б остановился сейчас?

От первого резкого проникновения ожгло острой болью. Отвыкла, конечно отвыкла от него. И, учитывая, что после него никого и не было… Это было неожиданно, чувствительно, жестко…

И безумно.

Лена только ахнула, прямо в губы Данила, распахнула глаза от шока и сжала в горсти футболку на груди.

Он притормозил буквально на мгновение. Даже не для того, чтоб дать привыкнуть, а словно впитывая ее эмоции, ее боль, ее желание. Словно запомнить это хотел, в памяти навсегда оставить.

- Я скучал по тебе, Лен… Сука, так скучал… - простонал он, наклоняясь и целуя ее шею, скулы, щеки, прихватывая ее одной рукой за волосы на затылке, чтоб не отворачивалась, а другой сильно придвигая к себе за бедра, делая проникновение еще глубже. Лена только застонала, обхватила его ногами и прижалась сильнее.

Она тоже скучала. Очень скучала.

Данил двигался в ней мощно и жестко, не сглаживая, не стараясь понравиться, не сдерживаясь. У него словно тормоза сорвало, стол, не особо новый и крепкий, отчаянно скрипел, но Лене в тот момент было откровенно на все плевать. Потому что она тонула в своем любовнике, умирая от каждого движения, от каждого слова, произнесенного сбивчивым хриплым голосом, не помня себя: кто она, где она, что вообще творится. Его руки, его губы, его жестокие движения внутри – все это одновременно воскрешало в памяти жаркие воспоминания прошлого лета, на которые накладывались новые ощущения, и все вместе имело крышесносный эффект, голова настолько отключилась, что Лена начала стонать в голос, и только его ладонь на губах не давала прорываться крикам.

Данил в итоге опять прижал ее к себе, так, что Лене только и оставалось – уцепиться зубами за его плечо, когда уже стало совсем отчаянно ни до чего, когда затрясло от удовольствия, когда еле удержалась, чтоб не закричать.

Он поймал ее волну и утащил во второй шквал, уже за собой.

И дальше Лена ничего не помнила. И, может, это было благом?

Потому что, придя в себя через какое-то время сидящей на полу, полураздетой, на коленях Данила, она и так не знала, куда девать глаза от неловкости.

- Жаль, что курить нельзя… А, может, можно, а Лен? – Данил сидел, опираясь спиной о сплошную боковину стола, прижимал к себе обессиленную, обескураженную женщину и выглядел невероятно довольным и счастливым. Словно не разрушил в очередной раз своим появлением весь ее мир.

Словно все было прекрасно.