Но все равно песок потом вымывался долго.

И сразу же заметка была на будущее в голове, что все. Больше никогда. Лена помнила свои ощущения тогда, в душевой, пока смотрела, как песок уходит в слив.

Но Данил на то и Данил, чтоб с ним голова отключалась.

В этот раз Лена вообще про неудобства не вспомнила. И про то, что кофта ее слишком маленькая по площади и слишком тонкая по фактуре.

Вот как только Данил ее на эту саму кофту уложил, так про все остальное и не вспомнилось.

Помнился лишь жар его губ, скользящие по коже поцелуи, невероятная, такая непривычная просящая и в то же время властная нежность.

То, с какой легкостью он отыскивал самые чувствительные, самые тонкие местечки, от одного прикосновения к которым Лену трясло неконтролируемой дрожью.

И да, она кричала. Громко. В общественном месте.

Да что там кричала! Молила, упрашивала, что-то говорила сбивчиво, угрожала даже и приказывала!

А он не реагировал! Вернее, реагировал не так, как ей надо было! Не давал ей разрядки, мучил, садист такой!"

"И глаза его в темноте казались совсем дьявольскими, такими порочными, такими влекущими, что Лена буквально смотреть боялась.

Потому что нельзя смотреть в глаза потустороннему. Утащит с собой. Она выгибалась, билась, вцеплялась в его волосы, сходила с ума.

А затем он сделал что-то такое, отчего Лену выгнуло и буквально выбросило в какое-то запредельное состояние.

И да, она опять кричала.

А когда вернулась возможность соображать и видеть, Лена открыла глаза и… Данил был прямо над ней. Нависал на руках, чтоб не придавить. Смотрел. И что там про потустороннее?

Взгляд его, черный и глубокий, не давил, нет. Душу забирал.

И зачем ей душа? Только для того, чтоб ему отдать.

Губы, порочно блестящие, изогнулись в понимающей усмешке. И неожиданно мягко коснулись ее.

Обманчиво! Обманчиво мягко! Так обматывают тебя тонкие на вид водоросли, утаскивая в омут. Так целуют русалки, отключая сознание.

Потому что Лена утонула. Все, что удалось сохранить в себе целого, разбилось под его сладким натиском.

Мягкое, опять же обманчиво мягкое движение в нее, заполняющее так нужно, так долгожданно, было естественным продолжением происходящего. Так, словно и не могло быть по-другому. Не надо по-другому.

Лена притянула Данила к себе ближе, не собираясь упускать даже полсекунды их сладости, и полностью отдалась волнам.

Ночное море шумело на заднем плане, накатывало и отходило, и движения Данила в ней были такими же обманчиво спокойными и ленивыми. Не будоражащими. Но сутью самой жизни.

Он что-то шептал. Кажется, ругал ее, дурочку, кажется, умолял не дурить больше, потому что она – единственное, что ему нужно.

И как этого можно не понять?

Как можно бегать от этого?

И Лена, сдаваясь окончательно, отвечала, тоже сбивчиво и лихорадочно, что никак.