— Только нам поспешать надо: Пашка да Филимон народу срок до полудни дали…

Я мало спал, очень устал за прошлую ночь и, поверьте, заниматься еще и боярскими диверсиями ни малейшего желания не было. Пусть творят, что хотят, у них есть на это высочайшее монаршее соизволение. С другой стороны, иначе как провокацией такие действия никак не назовешь… Они явно нарывались на конфликт, боярской думе было выгодно любое столкновение с представителями ненавистной милиции, и они специально отдали параллельное расследование заведомым придуркам, точно зная, что я буду вынужден выступить против! Какая-то мышиная возня, и все так не вовремя…

Внешне наш выезд очень напоминал хорошо организованный крестьянский бунт. Стоило выехать за ворота, как на всю улицу раздался душераздирающий, радостный вопль:

— Свершилось, православные! Сыскной воевода за правду-матку супротив самого царя идет!"

"Мы с Ягой медленно переглянулись, но возразить попросту не успели — за полусотней еремеевских стрельцов стал живенько выстраиваться народ. Как я уже упоминал, люди в Лукошкине отличаются завидной политической активностью. Вплоть до самого царского двора толпа увеличивалась прямо-таки в геометрической прогрессии, а выкрики уличных «пророков» становились все более воинственными и противоречивыми:

— Поберегись, злодеи басурманские! Сам участковый с бабкой Экспертизою к царю на почестен пир едут! Ох и много народу сегодня хмельными полягут… А и не поднять с того хмелю смертного ни мужичка, ни бабы… Эхма, судьба наша расейская!

— Не робей, братва! За друганов идем разбор чинить! Небось не ведает государь ни ухом ни рылом, какой беспредел от его имени по стране прет!

— Г’аждане, надо изб’ать делегатов! Опыт замо’ских ст’ан учит нас, что узу’паторы доб’овольно не отдадут нажитого на’одным го’бом… По’а п’извать их к ответу! Ми’ные пе’егово’ы ни к чему не п’иведут… Мы пойдем д’угим путем!

— Долой! Всех долой! И царя, и бояр, и попов, и… участкового тоже долой! Бога — долой, всю власть долой! Сами своей головой жить будем… Все общее, все народное, все наше!

Разъезды царских стрельцов не то что нам не мешали, а, наоборот, облегченно вздохнув, строились в колонны и дружно маршировали рядом. Как люди военные, они предпочитали не лозунги, а песни:

Что ни баба — королева,Тока глянешь за фасад —Раскудрить твою налево,На крутой милашкин зад!Таким образом, наше шествие здорово походило то ли на восстание, то ли на гулянье, но в обоих случаях — всенародное… На Гороховом подворье нас встретили наглухо запертые ворота и грозные жерла пушек.

— Фома, — я поманил к себе Еремеева, — принимай командование. Окружить весь двор по периметру тройной цепью стрельцов. Будете сдерживать нездоровый энтузиазм трудового народа.