На короткой дистанции последний писк армейской моды – девятимиллиметровый ППШ с пистолетной рукоятью и ручкой под цевьем – машинка удобная и убойная. А реакция у моих ребят всяко получше, чем у кулацкого сынка, который ранее стрелял только по воронам да по безоружным пленным.

Все же мы не на пикник ехали, и были готовы ко всему. Мелькнул в окне неясный силуэт с чем-то похожим на оружие в руках, легким движением взлетел ствол автомата, раздался звук рвущегося брезента – тр-р-р-р, – брызнуло во все стороны стекло, и одним потенциальным «лесным братом» стало меньше. Ну, что поделать, злые мы, и память у нас крепкая. А у кого нет памяти о будущем, тому ее заменяет пролетарское чутье и фронтовая закалка. Да и нет между нами разницы, мы – это они, а они – это мы. Фронтовое братство.

После того как были найдены трупы убитых рабов Ганса, мои ребята просто озверели. Сержант Иванов только головою крутил. Хозяев и работников из местных положили мордой в жидкую грязь, перемешанную с навозом. Всех без разбора. Туда же бросили нафаршированную свинцом тушку старшего сынка. Перевернули дом и сараи вверх ногами, вывернув все наизнанку. Нашли и золото в мешочке – выдранные зубы, кольца и сережки, пачки советских рублей и немецких рейхсмарок, серебряный портсигар и две пары часов. Сержант составил соответствующий акт и опись. Пока в доме и во дворе шел обыск, я связался с замполитом Брежневым и попросил выслать транспорт за конфискуемой скотиной. Хозяевам она теперь без надобности. Свиньи, бычки, коровы – все это по акту отправили в санбат. Нашим раненым и интернированным иностранным гражданам, среди которых были и дети, свежее мясо и молоко не повредят. Прислали машину и за арестованными. Сержант Иванов увез их в Ригу на улицу Валдемар, где лично устроит им персональный ад, беседуя с ними по душам. Потом трибунал, и адью, аллюр три креста в центр мирового равновесия. Мы же, выполнив задачу, с чувством исполненного долга вернулись на нашу базу в Усть-Двинскую крепость.

На следующий день я снова заехал в санбат проведать «крестницу». Так и прикипел я к ней – есть в Мари какой-то животный магнетизм. Как прикасаюсь к этой девице, так меня каждый раз будто током бьет. И ведь не мальчик-то. И не беда, что мы друг друга почти не понимаем. Она потихоньку учит русский, а я французский. Вдруг еще пригодится воды напиться, если наступать в этот раз будем не до Эльбы, а до самой Атлантики.

Любовь ли это? Не знаю. Наверное, это нормальная реакция организма на почти три месяца тяжелых боев и пребывания между жизнью и смертью. Любовь – это как бы протест души против ужаса войны. А тут еще, как поется в песне, «дан приказ ему на запад…» Но вдруг это все ж любовь, которую потеряешь? Ведь потом всю жизнь жалеть будешь.