Это место, где вообще нет любви. Никакой и никогда. Страна глухих и немых. Сама увидишь. — И глаза его блеснули черным зеркальным блеском.

«Вот оно что! Глаза-то у него в Москве были голубые. А стали черные… Но так не бывает. Или я сошла с ума? Но ведь точно, точно были голубые… Ладно, я сейчас не сама живу, а смотрю кино», — решила Женя.

Женя съела салат из лесных грибов и утиной печенки. В нем было еще много чего неузнаваемого. Вкус — неописуемый. Мишель заказал несколько блюд, но ни к одному из них не притронулся. Заставил Женю заказать десерт, сказал, что здесь делают нечто волшебное. Оно оказалось и впрямь волшебное, но совершенно непонятно что…

— Тебе надо будет переодеться, — Мишель приподнял лацкан ее пиджака. Костюм был итальянский, по Жениным понятиям, очень приличный, благородного каштанового цвета. — Ты взяла вечерние платья?

Женя покачала головой:

— Ты же меня не предупредил…

Никаких таких вечерних платьев Женя и не держала. В московской жизни — к чему?

Мишель ласково обнял ее:

— Ты прелесть, Женя. Как же я вас, русских, люблю… Мы подберем тебе что-нибудь…

И они снова сели в машину, куда-то поехали. Женя ничего не спрашивала: будь что будет.

Мишель привез ее в большую квартиру, уставленную африканскими скульптурами и железяками странного вида.

— Как тебе? Я в Черногории открыл этого художника. Деревенский кузнец. Совершенно сумасшедший. Ходит в одной и той же одежде, пока не порвется. А кует свои чудеса только по ночам. На старой мельнице. Балканская жуть, да?

Сон продолжался, и нельзя сказать, что он был особенно приятным: интересно, но тревожно. Мишель провел Женю в глубину квартиры, открыл дверь в комнату без окон, с длинной зеркальной стеной, отодвинул часть стены — там на плечиках висели платья, как в магазине.

«Гардеробная», — догадалась Женя.

— Эсперанса, моя жена, уже полгода в клинике. Это ее одежда. Мы у нее возьмем. — Он перебрал ласковым движением висящие тряпки, вытянул что-то синее. — У нее восьмой размер, а у тебя, наверное, двенадцатый. Но Эсперанса очень любила всякие балахоны… Вот, — он снял синее с вешалки, — от Балансияга. Попробуй.

Женя сняла пиджак, юбку, это было нормально, он вел себя как профессионал, смотрел на Женю заинтересованно, но по-дружески. Она нырнула в синий балахон, считая, что пятнадцать лет разницы в возрасте допускают эту степень свободы…

— Отлично, — одобрил Мишель и посмотрел на часы. — Поехали…

И снова Женя ничего не спросила: ни про жену, ни про клинику он в Москве и словом не обмолвился — только о проститутках… Она и не знала, что он женат. И еще Женя подумала: «Неужели это я сегодня утром варила овсянку на своей Бутырской улице?»

— Здесь недалеко.

Они ехали минут десять. Потом остановились.