— Но кому понадобилось нас убивать? — чуть не закричал Красовский.

— Тише, не пугайте фурмана, а то мы от него не откупимся. Но вопрос хороший.

В темноте они подъехали к усадьбе Регоревской. Собака у калитки пробовала гавкнуть, но учуяла Лыкова и сбежала в глубь сада. Там угадывались бани и флигеля, но свет нигде не горел. Зато в доме была иллюминация.

Сыщики без стука вошли в сени, из них проникли в прихожую. Там одиноко висело мужское летнее конфекционное пальто. Красовский обнюхал его и сказал шепотом:

— Псиной пахнет. Здесь он.

Сыщики ворвались в гостиную. За столом сидели двое.

Один был мужчина лет тридцати, семитской наружности, щуплый, в крикливом жилете по-домашнему. Рядом с ним — женщина его же возраста, очень полная и ярко накрашенная.

— Ах! — воскликнула она от неожиданности.

— Яков Бурвасер?

— Да. А в чем, собственно…

— Сыскная полиция. Выходи, поговорить надо.

Надворный советник без церемоний взял гицеля за ворот и вывел в соседнюю комнату. Сыщики обступили пленника.

— Признавайся, Созонт Безшкурный поручал тебе следить за оценщиком Афонасопуло?

— Какой Безшкурный, какой оценщик? — фальцетом ответил гицель.

 — Я ничего не знаю, мирно кушаю, тут ворвались и угрожают. Даже документы не показали.

— Документы надо предъявить, — кивнул Лыков. Николай Александрович полез было за сыскным значком, но питерец остановил его. Он вынул свой билет и протянул наводчику. Бурвасер прочел и не поверил своим глазам.

— Департамент полиции? Это который в Петербурге?

— Тот самый. Не сидел еще в Петропавловской крепости? Там есть равелин, очень холодный. Меня специально прислали за тобой, чтобы закатать в него на двадцать лет!

— Но за что?! Я ловлю бродячих собак.

Да, это жестоко, но за что меня в Петропавловскую крепость?

— Вот, смотри. Это протокол допроса Безшкурного. Он тебя сдал: ты наводчик в его банде. Нам известно, что ты по поручению главаря узнавал про Афонасопуло, оценщика Киевского частного коммерческого банка. А потом того убили.

— Это не я! — взвизгнул ловец собак. — Хозяин приказал, я выяснил. Остального не знаю.

— «Иван» действительно велел своим не трогать оценщика?

Бурвасер замялся. Что-то мешало ему сказать правду."

"— Я… можно, я отвечу вам позже?

— Почему не сейчас?

— Мне… я должен прийти в себя.

Это так неожиданно. Голова кругом идет, я не знаю, не знаю!

— Что не знаешь?

— Как ответить правильно, чтобы не ошибиться. А потом, сегодня шабат, еврею ничего нельзя, ничего!

Алексей Николаевич приблизил свое лицо к лицу гицеля и произнес с расстановкой:

— Наплевать мне на твой шабат. Скажи только, да или нет. Без протокола. А протокол подпишешь потом. У тебя будет время подумать.

— Да, — ответил Бурвасер. — Созонт Егорович запретили трогать этого человека.