Мне чудилось, будто я слышу его голос, подбадривающий меня – ну же, Льюис, мой мальчик, ты знаешь, что нужно делать. И словно бы тысячи игл впились в моё тело, когда я опустился на трон и окинул залу взглядом. Джинджер стоял перед ступенями на коленях, прижимая к груди бездыханное тело. Звуки боя стихали, я слышал шаги, осторожные и почти что робкие. Тёмные наполняли всё вокруг, глядя на меня огромными гневными, перепуганными глазами. Здесь были все высокопоставленные аристократы и приближённые Императора. Они смотрели на его скрюченную фигуру с омерзением и обвинением.

– Как ты мог, – шипели отовсюду. – Позор великой династии!

– Ты не имеешь права зваться Императором!

А он негромко рыдал, позволяя мне упиваться ядовитой победой. Чёрной, как самая безлунная из ночей. Горькой, как сгнивший хлеб. Я выжидал, наблюдал, и ртутная усталость окутывала меня подобно той, что я испытывал в этом самом зале семь с половиной лет назад. Сейчас я был бы рад, если кто-нибудь вдруг решился вонзить мне нож в спину и прервать жизнь. Ликовал бы, как безумец. Но не всё было закончено.

– Отдаёшь ли ты свою корону, Император? – поинтересовался я, глядя на Джинджера. Он поднял на меня гневный, отчаянный взгляд совершенно лишённый разума. – Отдаёшь ли ты мне свои права?"

"И он вдруг расхохотался, громко и с бульканьем, запрокинув назад голову, содрогаясь от макушки до пят. Он широко раскрывал рот, смеялся на выдохе со стонами, и эхо гулко било по слуху. Лёгкое раздражение прокралось в моё сердце, оставляя неприятный остаток.

– Они давно твои, Властелин! – прокричал он так, что, слышали, наверное, в каждом уголке Лар-Карвен. Остатки магии безумца наполняли его голос особой гнетущей силой, и я сопротивлялся ей, как мог. – Прими же их с гордо поднятой головой! Властвуй, как завещал наш с тобой отец!

Третья струна лопнула, и я ощутил горючий ком в горле. Кристофер был прав. С самого начала. Тёмные склонялись передо мной, пусть неохотно, но зато искренне, опускали головы и прижимали обе ладони к груди. Я видел каждую макушку в огромном зале, слышал биение каждого сердца, чувствовал, как обретаю над ними особую власть. Настоящую. Прирождённую власть.

В комнате пахло пряностями и дорогим вином. Тлели благовония, распространяя сладковатую ауру страсти и порока. Толстый богато украшенный ковёр скрадывал шаги, тяжёлые бардовые шторы были опущены, не пропуская внутрь первые лучи рассвета. Угли тлели в камине, огороженном особыми защитными чарами, чтобы огонь не вырывался наружу, а хозяин апартаментов не угодил в него по странной случайности. Огромная кровать с балдахином, несомненно, когда-то была центром жизни в этих покоях. Мы с Аэлирном обменялись взглядами.