По их скромным предположениям я должен был любить сырое мясо или ещё живых маленьких девочек, слегка подкопчённых на открытом огне. Но нет. Я любил огурцы! Впрочем, от кусочка вкусно приготовленного матушкой мяса я никогда не отказывался. Не дурак же я, в конце концов?"

"Наконец, матушка придвинула к пианино в гостиной антикварный стул с мягкой спинкой и подняла крышку. Она несколько секунд сидела словно бы в замешательстве, смотря на чёрно-белые клавиши, а затем, расцвела улыбкой. Её тонкие, бледные пальцы лёгкими бабочками порхали над клавишами, извлекая из них протяжную, немного грустную мелодию, которая у меня всегда ассоциировалась с Ирландией. Зелёные рукава. Наша гостиная словно бы наполнилась лесной свежестью и порывами влажного морского ветра. Мелодия всё повторялась и повторялась, а матушка переходила из одной минорной тональности в другую, смешивая краски, как опытный художник. И хотя эта баллада предназначена для лютни, пианино легко передало её без особых искажений. С каждой минутой во мне словно бы поднимались штормовые волны и тут же рушились обратно, тяжело перекатываясь во мне и ворочая камни страха, сомнения, а потому я не сразу услышал, что матушка заговорила, не отрываясь от игры:

– Льюис, завтра утром я уезжаю в командировку на неделю. Надеюсь, вы с Джинджером сможете прожить её без меня и не разрушить дом?

Я хотел сказать: «Конечно, мамуль, поезжай», но слова застряли в горле горьким комком. Кто знает, может, я не доживу до её возвращения? Или не доживёт Джинджер? Но лучащееся счастьем лицо матери было столь дорого мне, что я вновь улыбнулся ей и поцеловал в плечо:

– Поживём, мам. Мы же не маленькие уже, так?

Она с тихим смехом чуть прикрыла глаза и плавным аккордом закончила мелодию. Тишина в гостиной, кажется, звенела и переливалась, всё ещё где-то тихо эхом повторяя «Зелёные Рукава». Матушка несколько секунд смотрела на меня, а затем вновь повернулась к пианино и начала играть следующую мелодию, от которой у меня закружилась голова, а в душе вновь наступала весна, которая за нашими окнами уже подходила к окну. Это был вальс Амели, который, как и предыдущая мелодия, был написан совсем не для пианино. А когда я смотрел на усердно порхающие над инструментом руки матери, я не мог поверить в то, что это играет она. Мелодия лилась густой негой со всех сторон, обнимая меня, обволакивая, и на душе становилось тепло. Терзания отходили на задний план, и в голове ясно всплывала мысль – я справлюсь. Во что бы то ни стало. Чтобы снова услышать вальс «Амели» и «Зелёные рукава» в исполнении матушки, чтобы снова видеть светящееся от счастья лицо.

Утро наступило слишком рано. И проснулся я не столько от того, что настырный луч солнца стал пробираться мне под волосы к векам. Нет.