А глупым я себя не считал.

– Ты правда хочешь знать? – спросил на удивление спокойным голосом.

Он ничуть не отражал бурю в душе. Я в целом привык держать себя в руках, цепями сковывать свои порывы. Может, любовь, семья – это вообще не для меня? Взять и уехать с Беллой к ее мечте. На побережье. В маленькое бунгало у кромки воды. Чтобы встретить рассвет и вдохнуть полной грудью соленый морской воздух, почувствовать, как накатывающие на песок волны щекочут голые ступни…

Я бы и уехал, но есть Феликс, подаривший старую-новую мечту.

От таких подарков не отказываются, это дань уважения родителям. Да я и сам хотел воплотить в жизнь проект горнолыжного курорта. Осталось уговорить Беллу остаться.

– Хочу, – ответила Белла, тогда как я уже и не ждал ответа.

Что она, что я, мы привыкли уходить в свои мысли, порой забывая о предмете разговора. В нашем странном браке не было правил, скорее, в нем царил первобытный хаос.

– Отвечу, если скажешь, что помиришься с Феликсом, – достал козырную карту, растянув губы в коварной улыбке.

Белла отложила кисть и вытерла испачканные в краске пальцы.

– Фу, ты бука, – звонко рассмеялась она, тыкнув мне в грудь кулачком, – почему вы не хотите меня отпустить? Я уже взрослая. Я хочу жить на берегу моря!

– Это красиво только в кино, дорогая, – сказал мягко, как ребенку, – солнце быстро испортит твою кожу, а волосы станут ломкими от соленой воды.

Красивое лицо исказилось в гримасе ужаса, она сразу же взметнула руки к волосам и опасливо стала их трогать. Я тихо хмыкнул. Надо было сразу надавить на больное место Беллы. Жаль только, что этим местом не была любовь к близким. Это юное, порывистое, свободное создание не признавало никаких оков, даже если ими была безусловная любовь ребенка к родителю. Единственному родителю.

Ее искаженные представления о любви причиняли Феликсу боль.

И я чувствовал себя обязанным не дать этой связи распасться в принципе.

Быть связующим звеном между ней и отцом.

Но как удержать Беллу? Чем?

– Хорошо, я помирюсь с ним, – выпалила она, пролетев мимо в алом кимоно с золотыми драконами, остановилась у окна, прикусывая мизинец и щуря глаза. Она была похожа на озорного ребенка, задумавшего каверзу. – Так что, Эд, ты любишь ее?

– Люблю, – сказал на выдохе, но никакого освобождения не ощутил.

Просто факт. Бесполезный, никому не нужный факт. Болезнь, с которой я должен жить. Неизлечимый недуг. От него еще никто не нашел лекарства.

– А она?

Замолчал, и это молчание нельзя было истолковать неоднозначно.

– И что ты будешь делать, Эд? – с жалостью и нежностью коснулась она моей щеки. По-родственному, по-дружески. Никак иначе.

Накрыл ее руку своей и принял эту поддержку.

– Работать. Жить. Ждать.

– Ты ждал три года, чтобы снова ждать?"

"Бесхитростный вопрос пробил брешь в выдержке.