В частности, то, что, несмотря на некоторые шероховатости в построении фраз, а также в слоге и в стиле, стихотворение написано искренне и талантливо, даже весьма талантливо. Он настоятельно посоветовал мне учиться после войны и тут же обратился к маме: «Анна Петровна, дорогая, не допустите того, чтобы природное дарование по лености или по какой-то другой причине заглохло».

Учиться? Но где? И когда наступит это благословенное «после войны»? И примет ли меня, «проклятую временем и обреченную на вечное презрение», моя Россия? – Тысяча тягостных вопросов, на которые пока нет ни одного обнадеживающего ответа.

Но что меня особенно удивило и тронуло, так это то, как оценил мое «дарование» Юра. Полыхая румянцем, он вдруг порывисто подошел ко мне и, сильно волнуясь, и от этого не совсем внятно, произнес что-то наподобие того, что все услышанное им сейчас – прекрасно, что он никогда не слыхал еще такого и что он просит подарить ему это замечательное стихотворение… Вернее, не подарить – это слишком дерзко с его стороны, – а хотя бы позволить выучить. Он его перепишет и…

Зеленые Юрины глаза сияли и лучились, в этот миг он казался совсем взрослым.

Я, конечно, тоже страшно растрогалась (вот оно – желанное первое признание!) и, обняв Юру за плечи, благодарно прижалась губами к вихрастой светлой макушке.

– Это стихотворение «Русскому» – твое, – торжественно сказала я Юре. – Я дарю его тебе. Ты тоже полюбишь, не сможешь не полюбить Россию, когда узнаешь ее. Ты тоже, Юра, россиянин.

Я тут же выдрала из «кассыбух» двойной лист, усадив Юру за стол, дала ему ручку, положила перед ним свою раскрытую «стихотворную» тетрадь: «Пиши»."

"Свалившиеся внезапно первая слава и признание так подействовали на меня, – это совсем не важно, что они исходили всего лишь от «старого и малого», – что я не вытерпела – похвасталась вечером своим творением и перед Робертом.

Он, разумеется, ничего не понял из содержания, но, по-видимому, мой несколько ненормально-вдохновенный «поэтический» вид ошеломил его, и он радостно воскликнул, что теперь любит меня еще сильнее и отныне станет называть не иначе как «моя любимая поэтесса» – «Майне лиебе Дихтерин».

В конце концов, Роберт, как всегда, оказался в своем «амплуа».

После того как я подробно (по его же просьбе) рассказала ему о своей поездке к Зое и о том, с кем мне довелось в тот день встретиться, он полушутя-полусерьезно, но больше все-таки полусерьезно, произнес: «Так я и знал! Ты определенно влюбилась в кого-то у своей подруги. В кого-то из тех русских парней. Каждому давно известно – стихи пишут только влюбленные».

Меня досада взяла от столь примитивного заземления моего заоблачного творческого вдохновения: «А я и есть влюбленная! – не без пафоса произнесла я.