– Сам же говоришь – Россию надо заново возрождать… Я всю жизнь на земле трудилась, а сейчас-то, посмотри, – весна на дворе. Самое время поля обрабатывать, к новому урожаю их готовить. Если отпустите нас скоро – к самому сроку попадем. А продержите тут долго – что мы успеем? Ничего! Так что подумайте об этом, и ты, сынок, и твои начальники, да поторопитесь с выдачей нам документов… А вам… – она бесстрашно обернулась к усевшемуся за стол перед листом бумаги хмурому капитану, – а вам, товарищ командир, не следует в каждой из нас видеть предательниц. Мы не по своей воле оказались здесь, в чужой стране, нас гнали из дома с автоматами и с овчарками.

Будь мы предателями – наверное, не прятались бы от полицаев под пулями, ожидая вас, не рвались бы в Россию, а бежали вслед за немцами на Запад…

Собственно, название «лагерь» – чистая формальность, так как никто из нас не лишен свободы выходить в город, общаться с другими репатриантами. Вчера вечером к нам приходили «в гости» Анджей с Хубертом, сказали, что, по-видимому, судьба невольников-мужчин – а их там тоже около сотни, – что их судьба будет решена уже очень скоро.

Во всяком случае, непонятная, загадочная «проверка» в их лагере уже началась. В первую очередь вызывают на допросы «восточников». Многих парней, что благополучно прошли пресловутую «проверку», уже отправили на какой-то сборный пункт, где, по слухам, формируются воинские подразделения. Тех же, кто вызвал у проверяющих какие-то подозрения, оставляют пока в городе, но уже под охраной.

Боже мой, как нехорошо на сердце. Что же это за грехи довлеют над нами, которые невозможно простить?"

"Теперь несколько слов о том, что случилось с Надеждой.

Сегодня утром нас, женский персонал лагеря, тоже подвергли своеобразной проверке – на этот раз медицинской. Образно говоря, тоже «просеивали», причем довольно неприятным, стыдным способом. Тем более «стыдным», что процедуры на креслах-раскоряках проводили молодые военные врачи. Но слава Богу, теперь все позади… Так вот, одних, после того как они, полыхая краской стыда, торопливо и неуклюже сползали с кресел, врачи направляли налево, по одну сторону от себя, другим – тем, у кого обнаруживались какие-то нехорошие заразные болезни, – приказывали становиться по другую. К моему величайшему изумлению, в числе «правых» (их тут набралось довольно-таки много) оказалась и наша Надька. Ну и ну! Значит, врала она, когда называла себя «честной». Теперь я думаю, что не столько она в тот первый день оказалась в роли пострадавшей, сколько те пятеро ее насильников.

Всем отобранным было приказано забрать вещи, и их тут же повели из лагеря в какой-то городской госпиталь.