Сбросив небрежным жестом с плеча свой изрядно потрепанный «сидор», картинно вытряхнул из его утробы на пол, перед нашими ногами, ворох какого-то тряпья.

– Сидят тут, как две… как две клуши, боятся пошевелиться! Возьмите себе хоть это – все пригодится на первых порах. Глядишь, еще и за приданое сойдет… А то в Россию налегке собрались… Словно на прогулку… Испугались, дуры, что мне от них что-то надо. Да ни черта мне от вас не нужно, просто зло берет за таких вот… за таких вот раззяв!

Позднее мы с Руфиной по-сестрински поделили принесенное чубатым грубияном добро.

Мне достался огромных размеров немецкий пододеяльник с расшитыми по углам непонятными вензелями, меченая такими же готическими буквами-завитушками простыня, а также крепдешиновое, в мелких зелено-желто-красных листочках по серому полю платье и модная, с плечиками, светло-голубая шелковая кофта с рядом прозрачных, стеклянных пуговиц. Вместе с тряпками из мешка чубатого выпала на пол и продолговатая картонная коробка, доверху набитая разноцветными шелковыми нитками, которые мы с Руфой также поделили поровну.

Ну а часа в четыре после полудня наш подвал сразу и вдруг опустел.

Занявшая город воинская часть снова выступила в поход – на Запад. Впереди у нее предстояли новые бои. Впереди были новые города, где такие же, как мы, невольники так же истово ждали своих освободителей, так же, как и мы, верили, страшились, надеялись… Я думала, что уже никогда не увижу больше Игоря Алексеевича, но он все же забежал проститься. Буквально на несколько минут.

– Желаю вам благополучно добраться до России и непременно снова почувствовать себя там полноправными гражданами, – сказал он, пожимая всем руки.

 – А мы постараемся тут побыстрей разделаться с фрицами и тоже вслед за вами вернемся домой.

– Храни тебя Бог, сынок, – растроганно сказала мама и смутилась. – Не обижайтесь, что я назвала вас сыном. – Ведь для меня, для всех нас, вы, наши освободители, навсегда останетесь самыми дорогими, самыми родными людьми на свете… Позволь, сынок, я перекрещу тебя.

И она перекрестила его, а потом, потянувшись, неловко поцеловала его в обветренную, гладко выбритую щеку.

Мне тоже очень хотелось сказать седеющему подполковнику что-то очень хорошее и теплое.

Что, наверное, это большое счастье, когда встречаешь в жизни, и особенно – в самые трудные ее моменты, доброго человека, который понимает тебя, верит тебе и может одним словом рассеять гнетущие твою душу сомнения и тревогу.

Но меня, как всегда в подобных случаях, «заколодило», язык оказался скованным, и единственное, что я смогла промямлить, – так это поблагодарить Игоря Алексеевича за все, что он для нас сделал, и пожелать ответно благополучного возвращения на Родину.