Он просто брал меня так, как ему хотелось, окончательно отключив тормоза, вбивая меня в кровать сильными, яростными толчками. А я… я выгибалась навстречу, царапая широкую мужскую спину, зарывалась в густую шевелюру, теряя себя, желая большего.

— Еще… — сорвалось с губ против воли.

— Бля, не могу больше, сука, не могу.

Движения ускорились, а потом пустота, такая болезненная, холодная.

— Малыш, ты такая…

Не дослушала, будучи перехваченной другим. Даня, не дожидаясь, пока я хоть немного приду в себя, развернул и посадил на себя, не позволяя привыкнуть, отреагировать.

— Давай, малыш, сама, — прошептал, покусывая мочку уха, подбросил, словно пушинку, и опустил резко.

Я задвигалась, плохо соображая, мышцы не слушались, сознание плыло, ритм сбивался. Я не умела, просто не умела и так грустно стало, так больно, потому что они… Они такие, а я…"

"Громкий всхлип вырвался из груди, я остановилась, замерла в объятиях Дани, встречаясь с ним взглядом. И он понял, словно прочитав мысли, наклонился, поцеловал нежно и начала двигаться, осторожно, размерено, оттягивая наше общее удовольствие. Он был другим, секс с ним был другим. Они дополняли друг друга, жесткий и нетерпеливый Демид, и нежный и мягкий Даня.

— Вот так, девочка, вот так. Расслабься, малыш, сейчас будет хорошо. Да? — послышалось из-за спины.

Я кивнула неосознанно, скорее машинально, и почувствовала теплую ладонь между соединенными телами.

— Вот так хорошая, — Демид успокаивал, поглаживая набухший от желания клитор, в такт движениям брата, шептал какие-то совершенно глупые, но такие нужные сейчас нежности о том, какая я хорошая, какая классная, и как им со мной хорошо.

— Давай малыш, давай.

А я только и могла, что задыхаться, захлебываться воздухом, выгибаться, словно кошка, цепляясь руками за шею Демида, откидываясь назад и отвечая на поцелуй. И всего этого стало слишком много для меня одной.

Я просто потерялась, растворилась в пространстве, в сумасшедшем ритме, умирая и воскресая с каждым рванным толчком, потому что Даня тоже потерял терпение. И мир разлетелся на осколки, меня затрясло так сильно, что парням пришлось усилить хватку, пока я билась в бешеных судорогах сногсшибательного оргазма, выкрикивая имена своих мучителей и слушая, как рыча кончает Даня глубоко внутри меня.

А потом я еще долго не могла прийти в себя, лежа на груди парня, взмокшая и одурманенная послеоргазменными судорогами, позволяла гладить себя, целовать, сжимать. И все казалось таким правильным, сейчас, пока у нас еще были мы.

— Ты как, Лен?

Реальность постепенно начала возвращаться, а вместе с ней стыд и безграничное чувство вины. Потому что я опять… опять позволила, опять захотела, сама. И все это так неправильно, так порочно и непонятно для общества.