Причем — в каком-то особо остром ее проявлении. Потому что дышать не могу и руки к сердцу приложить хочется. И потом прошибает, а поднять глаза, — тоже не могу.

— Осталась, — выдыхаю, заходя таки в кухню. Как завороженный, — будто не со мной, во сне, — смотрю, как она над чем-то там порхает.

И тоже замирает, — еще не услышав моего голоса, — а шагов наверняка не слышала, я давно научился двигаться практически бесшумно, да и она что-то там себе под нос мурлыкала…

Замирает, вздрагивает спиной, — и не оборачивается.

Что у нее сейчас в голове? Не пробьешься.

Никак не пробьешься туда, где твои собственные желания, где чувства и эмоции. Поэтому стальным нужно быть. Не чувствовать. Только меня, кажется, за много лет спокойствия теперь нагнало разом. В самой, мать его, глубокой, концентрации!

Подхожу сзади, останавливаясь у ее спины. Еще сильнее теперь ощущая напряжение, как будто звенит вот в каждом позвонке, — и мои от этого простреливает искрами.

— У меня или со мной? — хрипом тихим.

— С тобой, — не поворачивается, голову опустила.

— Света… Ты должна понимать. Я — не рыцарь.

И даже не просто обыкновенный мужик. Со мной — трудно. А иногда рядом со мной и опасно. И я в этой жизни не в шахматы играю. Это — стрем, Света. Даже, я бы сказал, — где-то жесть. И я сам такой же, — стремный и жесткий. Я тиран, во всем. И я не изменюсь, Света.

— Да поняла я уже, — вздыхает тихо, долго. — Поняла, Артур. Каждый раз сердце выскакивает, не зная, — вернешься ли и целым.

— Тогда — зачем? Наверняка ты, детдомовская девочка, больше всего мечтала о нормальной жизни. Спокойной, в меру сытой, с улыбками, мороженным там по вечерам в какой-нибудь кафешке и, главное, — без нервов.

Без напряжения и страха. Так? — уже давлю. На обоих давлю, на себя и на нее. Хлестко бью, — но ведь нельзя иначе. Есть вещи, которые отсекать нужно, пусть и больно, пусть даже от боли этой выворачивает. Идиоту ведь ясно, — для нее лучше всего, чтобы уехала. А я уже не могу. Не могу прогнать. И отпустить не могу. Разве только она сама.

Вздрагивает. Потому что понимает, — прав я. На миллиард процентов прав!

— Если бы сердце еще умело слушать логику, — опять вздыхает, но на этот раз я уже слышу во вздохе улыбку.

 — Но оно — не умеет, Артур. Не выбирает, кого ему любить удобно, понимаешь. Оно не простит мне, если я его предам.

Блядь! Сказала! В сознании это сказала, не после оргазма, отключаясь!

А у меня кулак сжимается до хруста и встряхнуть ее хочется. Чтоб повторила. Потому что, кажется, мне будто в уши песка насыпали, и… Может, послышалось? Так и стою, превратившись в гребаную статую неподвижную. И она стоит, — даже, кажется не дышит почти.