Разве заслужил я тихое счастье? Эти глаза рядом, — такие доверчивые?

— Артур… — эта молния моя будто и ей передается, — и пальцы на моих руках вдруг начинают дрожать.

— Да, — сам не понимаю, как перехожу на нервный хрип. Кажется, будто небо сейчас обрушится, развалится на куски прямо на наших головах и кто-то рассмеется над нами страшным эхом.

И небо таки темнеет, пронзаясь уже настоящими молниями.

— Все хорошо, малыш, — шепчу, а у самого пальцы током начинает бить. — Сама же видишь. Все спокойно.

Только вот дрожание ее мне не нравится. И то собственное, что внутри.

— Это просто мандраж, — убеждаю ее, останавливаясь у церквушки и прижимая к себе изо всех сил. Хрен знает, — будто душу сейчас мне разворачивает, — и понять не могу, отчего.

— Артур? — нам навстречу выходит улыбающийся священник. Не тот, что меня крестил, — того давно уже нет. Молодой. Но… Из тех вот, которые настоящие. Благостные такие и со светлой улыбкой. Не за деньгами которые в эту службу идут.

Что не так?

Может, меня просто чернота моя собственная в такие места не пропускает?

Показалось на миг, что все переменилось, — а ведь нет, — есть пятна, которых не смыть, не отмолить.

Природа моя собственная, прошлое, что ли, сюда, за грань не пропускают?

Небо чернеет, и нас накрывает ливнем.

— Пойдем, — хрипло шепчу, сжимая ее руку. — Промокнешь.

Простенькое белое платье на фоне черного бушующего неба. Маленький букетик в тонких дрожащих пальцах. И сама вся она такая, — маленькая, хрупкая.

Будто впервые, со стороны на нее смотрю.

И снова понимаю, — в миллионный раз, — не для меня она. Слишком хороша, слишком нежная и хрупкая. А я, как демон, — страшный и черный, — утаскиваю в свою страшную пасть девушку.

Даже вздрагиваю от наваждения, — но теперь уже она сжимает мою руку.

— Обратной дороги не будет, Света. Уже никогда, — прижимаю ее к себе, уже промокшую и уношу под навес, целую волосы. Как тогда, после того шторма, из которого выловил. Что делаю? Даю ей последний шанс передумать?

— Идем, — улыбается, играя ямочками. — Перестань вести себя так, как будто ты забираешь у меня свободу. Быть с тобой — вот моя свобода, Артур.

Грохот грозы переливается с мерными словами священника.

Молитвы плывут тихо, околдовывая, завораживая.

Но внутри все равно шторм, — и вот мне уже кажется, что не только гроза бушует за окном. Слишком грохочет. Слишком.

— Обещаю быть верным тебе и обращаться с тобой благоразумно, оказывая честь, обещаю защищать, заботиться, содержать и поддерживать тебя в болезни и здравии, в печали и радости, в бедности и богатстве, обещаю быть верным и преданным тебе до последнего шага моей земной жизни, — будто со стороны слышу свой голос, что раздается эхом по маленькой церквушке.