И главное, нет никаких доказательств.

— Это… политика?

Усмехается криво.

— Скорее экономика. И хватит. Не за тем я сюда ехал. Сбежал через окно в сортире, как заяц петлял, чтобы от погони уйти и все такое прочее…

— Правда что ли через окно?..

— Ага. Лучше ничего не придумал. Я ведь, черт побери, не Джеймс Бонд, а просто чиновник. В очках вон…

Сдергивает их с носа и с отвращением осматривает. Как у любого человека, который давно и постоянно носит очки — на переносице привычные отметины. Массирует их, зажмурив глаза.

— Почему не сделаешь себе линзы?

— Я в очках интеллигентом выгляжу.

Смеюсь.

— А на самом деле?

— На самом деле хам, наглец и потомственный гегемон. Папа на заводе всю жизнь проработал. Токарем. А мама — в милиции. Участковым. Боялись ее все, как черт ладана.

— И ты?

— И я.

Опять смеется. И даже как-то светлеет от этих воспоминаний.

— Они живы?

— Что? Да. Оба уже на пенсии, но держатся молодцом. Купил им дом хороший на Волге. Так они оттуда и не вылезают. У отца там пасека, куры свои, корова. У мамы огород, парники. Мясо не покупают. Отец летом прикармливает кабанчиков — посеял на просеке траву всякую, которую они любят, какую-то еще жрачку им готовит и возит. Они привыкают в определенное время туда приходить. А ближе к зиме мама берет в руки карабин… И все. Холодильник промышленный полон. До следующей осени как раз хватает. Очень гордятся тем, что живут на полном самообеспечении. В магазин только за хлебом ходят и за сахаром.

— А за водочкой?

Грозит пальцем.

— А самогон на что?

Смеюсь, а потом грустнею. Мои-то родители умерли уже давно. Ушли друг за другом. Сначала мама прибралась. А папа — вроде и здоровый был мужик, — сразу после этого хиреть начал. Через два года и его не стало… Так что нет у моего Даньки дедушки и бабушки. То есть — вот они, имеются. И ему с ними, наверно, в этом доме над Волгой летом было бы очень хорошо… От этих мыслей как-то размякаю. Сашка, сволочь, тут же чувствует это, снова подступает ближе, обнимает, притягивая к себе…

Его губы находят мои, руки гладят спину, а потом и налитую молоком грудь. Тут же чувствую, как ткань вокруг сосков начинает намокать, и дико смущаюсь. Отстраняется и смотрит с любопытством, продолжая водить большими пальцами по напрягшимся соскам, которые явственно проступают через хлопок блузки и тонкое кружево лифчика.

— Что это? Молоко?

— Да.

Принюхивается. А потом наклоняется и втягивает сосок в рот — прямо через ткань. Вздыхаю и позволяю ему расстегнуть пуговки на блузке, стянуть в сторону кружево и начать ласкать мою грудь уже без помех… Боже. Что он каждый раз со мной делает?..

— Сладкое… Ты вся сладкая. И пахнешь корицей…

Бормочет невнятно, не отрываясь от своего занятия.