— Когда я осознал, что ты скрывала от меня дочь, думал, что сорвусь и придушу тебя, — с милой улыбкой рассказывает Данил, любуясь на Миру. — До этого казалось, что все, что только могли, мы друг другу уже причинили и опасаться нечего. Но ты всегда могла меня поразить. — Он цокает языком. — А потом...

— Потом?

— Я понял, что становлюсь своим отцом, от которого все старались держаться подальше.

— Я адски тебя ревновала, — голос срывается.

— Я не знал. — Данил продолжает спокойнее: — Смотрел на тебя. Украдкой. Много. Наблюдал, какая ты, как с дочкой ладишь, как с другими общаешься.

А со мной — неминуемо холодно, равнодушно. И хотел тебя себе все сильнее. В какой-то момент я пришел к выводу, что мы можем прожить жизнь или осуждая друг друга, или пздц как сильно любя. И простил тебе эту выходку.

— Больше выходок не будет. Я изменилась. Но по-прежнему люблю тебя.

Данил проводит ладонью по лицу Миры, и та послушно закрывает глаза. Я округляю свои — вот так чудо.

— Даня, я сказала, что люблю тебя, — шепчу.

— Я хочу с тобой прожить всю жизнь, — говорит Данил. Быстрым движением облизывает губы. — Я научился одной технике, помогающей контролировать злость.

Это случилось после нашего разрыва. Мне хотелось... не знаю, как бы помягче сказать. Мстить. Тебе — за то, что не приняла меня такого хорошего. Хутору — потому что там всё так стремно! Никто ничего делать не хочет, все продается и покупается. Техника заключается в том, чтобы представить себя взрослым и побеседовать с самим собой. Я выбрал возраст около шестидесяти лет. Представил себя таким, каким хотел бы быть через тридцать лет. И попытался обрисовать план действий. Взгляд со стороны действует всегда одинаково — злит. Но если собеседник ты сам, то срываться вроде как и не на ком. Мне это помогло и помогает до сих пор.

— Ты спрашивал у взрослого Дани, что он думает о том, чтобы воровать чужих жен из-под венца? — улыбаюсь я.

Данил касается пальцами переносицы Миры, веки дочки вновь смыкаются. Малышка начинает тихонько посапывать.

— Спрашивал.

— Что он ответил?

— Какого хера я вообще сомневаюсь перед такими очевидными вещами?

— Что именно для тебя очевидно?

— Ты ведь и так знаешь.

— Скажи ты, — улыбаюсь я.

— Ты единственная, кого я когда-либо любил по-настоящему.

Проходят годы, а оно не прекращается. Так, может, хватит уже тушить? Пора разжигать.

— Даня... ты тоже изменился, — признаюсь я. — Очень.

— Узнаешь меня нового поближе? — подмигивает он, и я киваю.

Пью вино, пока Данил относит Мирославу в детскую, перекладывает в кровать. Лежит некоторое время рядом, дожидаясь, чтобы дочка уснула покрепче. А потом возвращается ко мне.

На кухне и в лоджии гаснет свет.

В нашем распоряжении лишь чужие, далекие огоньки за окном. Глаза привыкают медленно, но меня это не беспокоит.