Браво, Ланской!

Я зааплодировала мужу, а он поник, но тут же заговорил:

– Мне очень жаль, что я был таким…

– Чудаком на букву «м»?"

"– Да… Прости меня, пожалуйста. Если бы сейчас я мог вернуться обратно и все исправить.

Я фыркнула и тоже отпила кофе, чтобы хоть немного скрасить тот привкус металла, что появился на языке.

– Вернуть все невозможно. В этом я уверена на сто процентов.

Я растянула губы в невеселой улыбке и, покачав головой, опустила взгляд, сосредоточив свое внимание на кофе.

– А может, попробуем это сделать? Я буду очень стараться, – наконец, выдохнул Ланской, прерывая гнетущее молчание.

Поразительно: скажи Глеб все это вскоре после того, как признался в измене, которой, по его словам, вовсе не было – и я, наверно, ухватилась бы за эту возможность все наладить, исправить, залатать то, что было так дорого…

Но он медлил. Он упивался своей Боженой, пока я – лила слезы. Он упорно делал мне все больнее, от чего я становилась с каждым ударом лишь крепче.

Он сам создал ту, что вовсе не собиралась прощать его только потому, что он раскаялся. И уж тем более – радостно соглашаться начать все заново.

– И как ты себе это представляешь? – поинтересовалась размеренно, внимательно глядя на полное страдания и надежды лицо мужа. – Чтобы начать заново, нужно устранить все, что мешало в прошлом. Ты понимаешь, о чем я говорю, Глеб?

В его глазах промелькнуло затравленное выражение. Он, несомненно, понимал.

– Оль, но ведь она моя мама…

Это прозвучало отчаянно, почти беспомощно. И вместе с тем – словно бы смиренно, будто только попроси я его отказаться от Риммы Феликсовны – и в данный момент он пообещал бы мне даже это.

А потом – сам же об этом и пожалел бы. И возненавидел меня за такие условия, обвинил бы в новых смертных грехах…

Нет, мне совсем не нужны были такие жертвы. Только лишь уважение к своей персоне, которое я вполне заслужила.

– Я никогда… никогда, Глеб! – не просила тебя отказаться от матери, не общаться с ней или выбирать между нами… Это она невзлюбила меня за что-то – сразу же и беспрекословно, а я все пыталась заслужить ее одобрение, не обострять и без того сложных отношений. Я делала все для поддержания мира там, где она старательно пыталась все разрушить.

И даже при всем этом Римма Феликсовна недавно упрекнула меня в какой-то ссоре, о которой я сама даже не помню. Ну, или это было громкой ссорой лишь в ее представлении.

Глеб слушал молча, не рискуя перебивать, но когда я наконец сделала паузу, осторожно произнес:

– Оль, ну ты ведь знаешь маму. Она… такая, какая есть.

– И это тебя устраивает, – приподняла я насмешливо бровь. – А я – такая, как есть – нет? Поэтому со мной можно было говорить, как со скотиной?

Он стыдливо зажмурился.