Зашелестели змеи кишок-пуповины, разматываясь по ступеням.

А по моей спине поползли холодные струйки пота.

Охотник?

На хрен… пусть бы в хлебопёки Савка шёл, чем это вот… такое вот.

— Я тебя вижу, — повторил я.

И она поняла.

Услышала?

Осознала?

Что-то вот произошло, словно слепой Савкин взгляд позволил двум мирам сомкнуться в одной точке. И тварь увидела меня. Чётко. Ясно. И я ощутил эхо радости, предвкушения. А в следующее мгновенье выхлест бросился на нас.

Еще недавно неспешный и неуклюжий даже он вдруг превратился в смазанную тень.

В лицо дохнуло гнилью.

И вонью.

И сладким лилейным ароматом той стороны.

И я, как дурак последний, застыл, вцепившись в отяжелевший револьвер, когда со спины кто-то дернул меня, заставляя отступить.

— Чтоб тебя… — Еремей и матом обложил, и злой его голос вернул меня к жизни.

Чтоб меня.

И по-всякому.

Заслужил.

Вообразил себя крутым… молодость вспомнил. Ту, давнишнюю, а ведь…

Выхлест заверещал. И теперь в тонком нервном голосе его слышалось искреннее возмущение и столь же искренняя обида, будто бы я успел пообещать ему что-то и не дал.

Веревки-кишки натянулись. И…

— Спасибо, — выдавил я, глядя на развороченный живот, в котором закипала чернота.

Она выглядывала и снова пряталась, будто тварь понимала, что это вот всё — не случайно.

— Никогда прежде не видел? — Еремей стоял за границей осклизлых столбов.

— Нет…

— Но хоть не визжишь… лютует. Обидно ему… охотника почуял. Правда, видать, старый. Сторожится… вон, и хочется, и страшно.

Выхлест успокаивался.

Он остановился в двух шагах от меня. Я теперь чувствовал и вонь разлагающейся плоти, и дерьма, воды, всего-то, и главное — тот же цветочный запах, дурманивший голову.

Выхлест стоял на двух ногах, чуть наклонившись вперёд. Длинные руки его почти касались земли. Пасть приоткрылась и на губах то и дело вспухали пузырики тьмы. А ещё меня поразили глаза.

Чёрные-чёрные.

Что уголь.

Выхлест смотрел на меня. Видел. И… и ему очень хотелось добраться. Но он справился с желанием.

— Уйдёт, — с огорчением произнёс Еремей. — Теперь точно уйдёт… на ту сторону… там хрен достанем, а он всех положит… такой точно всех положит. На той стороне не сладим.

А стало быть, надежды Мозыря на полынью пойдут прахом.

— Тут надо, — Еремей поджал губы.

— Надо пробовать… выманить.

Клинок его полоснул по запястью, и выхлест дёрнулся в сторону, ноздри его раздулись и из них вырвались тончайшие стебельки, зашарившие в воздухе. Тварь принюхивалась.

И…

Он даже заскулил от обиды.

— Дерьмо… моя кровь слабая. Был бы дарником или…

Он замолчал и тряхнул головой.

— Нет… уж Мозыря подтянем. Хату спалим… Синодников звать придётся, если выхлест… чтоб не вернулся… потом, после.

А это совсем не то, чего от меня ждут.

— Нет, — я тряхнул головой.